Самозванец

Кровь текла ручьями в стеклянные чаши, хлестала на пол, фанатики топтали ее и скользили по ней; кто-то, то ли от водки, то ли от крови, грохнулся в обморок – и обезумевшие соседи размазывали его кровь коленями, облизывали его разрезанные запястья, задирали к эстраде окровавленные лица...

– Вечности!!!

Запах перегара, дезодорантов, спермы стократно перекрывался металлическим запахом крови. И в этом душном отравленном воздухе, как в нежном бальзаме, купался упырь, успевший выучить правильные слова. Ира относила за сцену чаши, полные крови, и приносила новые.

Они оба были настолько счастливы, насколько только могут быть счастливы упыри – их вечный голод был утолен, а вечное злорадное презрение к живым удовлетворено.

– Тот, кто смотрит на вас, выбирает достойнейшего! – крикнул Василий глумливо. – Достойнейший получит вечность!

***

Роман неторопливо шел по улице.

Весенняя ночь была матово-голубой, как чернила, разбавленные молоком; фонари тускло светились через один, и весь мир был полон майской истомы.

Уже начиналось время безлунья и безвременья, томные ночи, лишенные теней, молочные и золотые, с полосками мерцающего огня на горизонтах, ночи, пахнущие сладкой зеленой свежестью – предощущением будущих рождений.

Роман упивался ночью. Мир был чист хрупкой младенческой чистотой. В нем не находилось места грязи и злу; неизбежная человеческая боль слышалась негромко, как-то издалека – люди в большинстве своем не рвались умирать в эту ночь. Роман отдыхал.

Он был слишком сыт любовью и силой, чтобы рыскать в поисках крови, не глядя вокруг.

Однако блаженная безмятежность продлилась недолго. Возникшая линия крови вдруг отозвалась в душе фальшивым звуком, как лопнувшая струна – это был не обычный зов, это было очень неприятно.

Роман встряхнулся и прислушался. Он уже привык слышать голоса смерти, это бывало грустно или блаженно, в самом крайнем случае – вызывало боль сожаления, но никогда раньше это не было мерзко. Роман удивился.

Все его существо отчаянно сопротивлялось желанию идти на зов и смотреть, в чем там дело, но любопытство пересилило муторную гадливость. Роман решительно повернулся в том направлении, откуда будто падалью тянуло, и пошел, старательно ускоряя шаги, кусая губы и морщась.

Пройдя несколько спящих высоток, Роман вышел на перекресток напротив ночного бара. Тут, в расплескавшемся синем и красном навязчивом свете, он и обнаружил источник зова.