Обманная весна

– Ты воюешь за всех? – снова спросил Иван. – И за этих трепаных бабок, которые к твоему Богу никакого отношения не имеют, в смысле – понятия не имеют, как это «любить ближнего»?

Грин пожал плечами.

– Вообще-то, мне наплевать, – сказал он. – Я Богородицу люблю. Очень. А тварей ненавижу. И все. И не доставай меня своей философией. Трамвай идет.

***

Грин позвонил в одиннадцатом часу.

– Ты бы сказал своему вежливому товарищу, что для бесед существует день, – заметила мама, передавая трубку.

– Я, конечно, понимаю все, но тут уже не Кавказ…

– Ты чего так поздно? – сказал в трубку Иван, совершенно автоматически, просто под мамину диктовку.

– У тебя склероз начинается? – саркастически осведомился Грин. – Сегодня – полнолуние. Я с пяти жду твоего звонка. Ты, вообще, как, собираешься идти или передумал?

Иван немедленно затошнило.

– Иду я, иду, – сказал он хмуро. – Просто мама недовольна, что я по ночам…

– Ванюха, сколько тебе лет?

– Я же сказал – иду.

– Уже темно. Через полчаса я за тобой заеду, – гудки.

Иван повесил трубку.

– Мам, – сказал он, – я ухожу.

– Куда опять на ночь глядя? – мама действительно была недовольна.

Мама всегда была страшно недовольна, если Иван собирался отсутствовать дома. Мама с трудом и только под папиным нажимом пережила его службу в армии и его командировку в «горячую точку». Когда Иван вернулся домой, мама вздохнула с облегчением, оттого что ее мальчик теперь будет проводить вечера в кругу семьи, как это было до армии, будь она неладна.

И вот теперь – Грин.

– Мама, мне двадцать лет, – сказал Иван, понимая, что это звучит неубедительно.

– Для меня ты всегда будешь моим маленьким Ванюшей, – сказала мама, и это прозвучало убедительно на все сто. – Ты уже забыл, что такое Питер. Ты вернулся с войны целым, слава богу, и я никогда себе не прощу, если какие-нибудь подонки пырнут тебя ножом в подворотне.

– Послушай, мама, но мне нужно…

Глаза мамы наполнились слезами.

– Знаешь, мой дорогой, – сказала она с вселенской печалью в голосе, – я ничего не имею против твоих армейских друзей, но мне кажется, что этот молодой человек…

– Знаешь, – перебил ее Иван жестко, насколько смог, – этот молодой человек был командиром моего отделения.

И был ранен, почти смертельно, вытаскивая нас из-под обстрела. Я уж не говорю – раза три спас лично меня. У него никого нет, он живет один, и не вполне оправился от ран. Я могу посидеть с ним вечером?

Мама резко изменила тактику.

– Ты не говорил мне об этом раньше.