Обманная весна

Грин заговорил о Иване, о крестике и еще каких-то вещах ритуального толка; градус разговора снизился. Иван слушал вполуха и думал.

Отец Николай, похоже, не был наставником Грина. Между Грином и священником существовала некая очевидная связь, действительно, похожая на связь солдата с врачом; они друг в друге нуждались, но приоритеты имели совершенно разные. Ивану вдруг показалось, что батюшка, пожалуй, боится Грина – и уж совершенно точно боится тех сил из темной реальности, среди которых Грин существует.

Священник не может не общаться с Грином, подумал Иван.

Это – его профессиональный долг. Но он не хочет общаться с Грином. Ему неприятно.

Отца Николая отвлекли бабуси в платочках. Они говорили громко и разом; худенькая, носатая старушка, распространяясь об «охальниках, которым что церковь, что кабак – все едино», с плохо скрытой ненавистью посматривала на молодых людей. Грин не стал никого перебивать, усмехнулся жестко и печально, кивнул головой, как отвесил церемониальный поклон, перекрестился и пошел прочь.

Иван догнал его у церковной лавки.

– Держи крестик, – сказал Грин прежде, чем Иван успел задать вопрос. – Надень. И пошли отсюда… пока. Потом к бате домой зайдем, я ему позвоню, договорюсь.

– Мне не очень хочется, – сознался Иван. – Неудобно.

– Неудобно штаны через голову надевать, – хмыкнул Грин. – Нам нужна поддержка по его ведомству. Я больше не мочу тварей при нем – у него нервы еще слабее твоих – но он меня молиться научил, понимаешь? Мы же – дураки невежественные, мы в этом смысле – круглый ноль…

– Но он боится…

– Что б ему не бояться, – Грин откровенно улыбался, обозначив ямочки на щеках.

– Я вампиршу завалил в церковном приделе; он знает, что их святая земля или святая вода сами по себе не останавливают. А раньше, хоть и говорил, что главное – вера, все равно, похоже, думал, что и мулек хватит.

Вышли из храма. Пасмурный день никак не хотел светлеть, зимняя хмарь висела над городом. Снег успел потемнеть, но, едва начав таять, снова смерзся в грязные глыбы, а наледь выглядела синяком на исколотой вене.

Мир, больной и холодный, ненастоящая весна, обманная весна, декабрьский март, темный и полумертвый – и из всех запахов наиболее отчетлив бензиновый перегар. День похож на сумерки, утро похоже на вечер. Ивану стало зябко.

– Ты праведник, Грин? – спросил он, когда стояли на трамвайной остановке и курили.

Грин коротко рассмеялся, промолчал.