Обманная весна

– Батя, за что мы бьемся? За добро тут, у нас дома, или – за царствие небесное?

– Что касается лично тебя, Илья, – сказал отец Николай, – то тебе неплохо бы подумать о своей душе.

– А если я не хочу воевать за зарплату? – спросил Грин безнадежно. – А если любая корысть, даже такая, мне противна, что тогда? И еще – если тот вамп при жизни был хорошим парнем, который не смог сопротивляться? Как вы, отец Николай, и как мой Ванька, а? И рядом человека со стволом не нашлось?

– Как легко этот бес заставил тебя сомневаться, – усмехнулся батя.

– А ведь ты сам сказал, что он вовсе не пытался раскаиваться в убийствах. Мало же тебе надо, чтобы сломаться, Илья.

Грин встал. Его запал уже прошел, он погас, его лицо уже выражало привычное терпение – обыкновенную реакцию на невозможность объяснить. Иван, уверенный, что отцу Николаю можно объяснить все, потянул его за рукав обратно на стул, но Грин только чуть усмехнулся.

– Я не сломался, батя, – сказал он уже очень спокойно, без тени запальчивости. – Я хочу кое-что для себя решить, а вы меня даже не слушаете.

Все общие слова, общие слова… А Евангелие я и сам перечитаю, если что. Ванюха, ты со мной?

– До свидания, отец Николай, – пробормотал Иван, краснея. – Вы меня простите, я с ним по дороге поговорю. Он устал до смерти – днем работает, ночью воюет…

– Приходи, когда отдохнешь, Илья, – сказал батя. – И постарайся не прислушиваться к лжи.

– Я видел очень немного таких, которые врут под дулом, – сказал Грин холодно. – До свидания, отец Николай. Простите.

Иван догнал его уже на лестничной площадке; матушка закрыла за Иваном дверь и вид при этом имела огорченный.

Грин спускался по лестнице, насвистывая «Прощание славянки», но казался скорее злым, чем веселым.

– Грин, – сказал Иван обиженно, – ты что, с цепи сорвался?

– Не виси на ушах, – сказал Грин. – Мои уши могут не выдержать такого количества лапши.

– Ты что, Грин! Ведь батя прав!

Грин вышел из подъезда. День был совершенно сер, сер целиком, серое небо отражалось в сером осевшем снегу, зажатое серыми стенами – и не виделось в этой серой мути никакого просвета.

По сравнению с ночью чуть потеплело – но теплом влажным и гнилым, и промозглая сырость, осенняя сырость в марте, пронизывала до костей. Грин остановился, вдыхая тяжелый сырой воздух, постоял с минуту, глубоко дыша, и принялся чиркать дешевенькой зажигалкой, пытаясь прикурить. Ивану хотелось заглянуть ему в глаза, но взгляд Грина скользил по мокрым черным ветвям, не останавливаясь на лице друга.