Самватас: Вороний предел

Слишком неправдоподобно все здесь – и зеленые шапки каштанов в гирляндах свечей, и кусты сирени, прячущиеся в тенистых дворах, чтобы в самый неожиданный момент обрушить на прохожего сладкий запах счастья. Белые облака упали в газоны, чтобы прикинуться на пару недель кустами «невестушки». Желтыми звездами одуванчиков манят парковые аллеи. Невозможный город, не признающий уныния.

В горячечном весеннем солнце сверкает летящий тополиный пух. Хорошо весной загадывать желания: хочешь – лови пушинки и отпускай, а хочешь – ищи в сирени цветок с пятью лепестками.

Можно подержаться за четырехсотлетнюю липу Петра Могилы, а можно сходить на перекресток да бросить пятак за спину. Авось, кто примет.

Демей вдыхал теплый сырой воздух с реки, таивший обещание грозы, и думал, что в Москве только-только появляются первые листья. Северный дом, помнишь ли ты еще обо мне?

Лёля встречала его дома, лежа с книгой на смешном одутловатом синем диване на кухне. Варила какао или колдовала чай, и они долго валялись на подушках в спальне, сплетая истории и тела.

Каждый день был свежим, будто только-только из фабричной упаковки, едва распакованный из целлофана. Этот май хотелось схватить и держать, не отпуская. Но он был легок и неуловим, как и положено счастью.

По крайней мере, так говорят те, кто выжил в том году.

*

Май 2011

Она плакала так долго, что слезы проложили себе русло от уголков глаз до щеки через спиральные узоры татуировок. Ей казалось, так было всегда. Не было ничего, кроме этой бесконечной соленой реки.

На шестой день от Николы Вешнего собрала охапку трав на дальней околице, сложила в корзину йашт – свежие яйца певчих дроздов, вышитую серебром ткань, гречишный мед, золотые колокольчики на нитке. Разобрала волосы на четыре белоснежные косы, обернула все вокруг головы. Закрыла лицо и пошла, босая, прочь из города.

Мужья смотрели ей вслед, сложив руки на груди.

Раз в несколько месяцев хсаааш кии – подземное небо – наполняется золотистыми искрами. Они вспыхивают высоко-высоко, там, куда не дотянуться ни с одной башни, и затем складываются в узоры.

Женщины рода шии-кш-киер записывают знаки на тонком пергаменте красными чернилами. Они верят, что Ананта-Шеша, первозмей, так говорит со своими детьми.

Молодые смеются. Беззубые старухи, что в последний раз сбросили кожу, толкуют небесные явления за тарелку еды. Она все прочитала сама. Мерцание над ее домом сложилось в спираль, затем в круг, а после рассыпалось сияющей в черноте тропой.