Самватас: Вороний предел

Северная дорога – сплошь гранитные плиты, бедные поросли бессмертника да черные колючки. Сюда уходят немощные и отчаявшиеся, изгнанные и отвергнутые. Потому на этом пути нет ни привычных резных арок, ни беседок из мерцающих синих кристаллов. Раз на версту – каменная чаша с водой.

Воздух сухой, теплый. Пахнет гнездовьем. Осенью дети сносят палые листья из парков в северные тоннели. Потому идти мягко и неудобно – ноги проваливаются в прелую бурую листву. Света почти нет, да он ей и не нужен.

После десятой чаши дорога раскалывается на сотни узких тропинок в каменном лабиринте.

Этот перекресток зовется Судьбище.

– Мать-змея, – шепчет она, накручивая на руку шерстяную нитку, – проведи меня, открой мне свои двери.

Слабый ветерок доносит из темноты сладкий запах гниения и шафрана. Или почудилось? Узкие бледные ступни покрыты царапинами. Подол платья истрепался.

Она бросает за спину горсть священного нута, оставшегося со Свадьбы свечей, и идет за ветром.

– Сохрани и проведи.

Кто пересекает Судьбище, больше помощи не ждет. Никто не станет искать его. Вернется – славно, не вернется – так кости выпали.

Проход такой узкий, что порой приходится боком. Острые выступы камней цепляются за одежду и волосы. Шаг за шагом потолок опускается ниже и ниже, вынуждая ее склониться. Поворот, другой. Ноет спина. На третьем витке уже невозможно идти, и она опускается на колени. Корзину приходится толкать перед собой.

Душно, жарко. Хочется пить.

Последнюю часть пути приходится ползти.

Она зажимает ручку корзины зубами. Белое платье мешает, давит, сковывает. Хочется рвать ворот, но рука цепляет цепочку, и бусы из речного жемчуга рассыпаются по каменному дну.

– Тша-а-с, – шепчет она сухими губами. – Я больше не могу, мать…

И когда на нее разом наваливаются низкий каменный свод, жажда и невыносимая усталость, она закрывает глаза, чтобы под веками вновь увидеть золотистые искры.

Свет заполняет ее изнутри, разбегается тонкими лучиками по венам.

Измученное тело бессознательно свернулось в клубок. Ей тепло и сыто, она окружена шорохом, шепотом, мягкими прикосновениями. Руки ощупывают темноту и натыкаются на гладкую чешую. Мать-змея обнимает ее тугими кольцами, прижимает к себе.

– Я так устала, – плачет женщина, – тша-а-с, великая мать, помоги, утешь. Скажи мне, где кровь моей крови? Где мой единственный сын?

Глава 17, Таль

Май 2011

Иеришихнаази долго не мог заснуть.