Холод наших сердец

А должен быть дверной проём. Хотя нет, остальные нормально, тёмные. Странно…

Щелчки «гейгера» участились. Борис сделал шаг назад.

В этот момент из «неправильного» проёма выплыло что-то небольшое, тонкое, полупрозрачное, будто бы вытянутое в длину. Словно силуэт маленького человечка нарисовали тёмной акварелью, а потом непросохший рисунок попал под дождь. Удивительно, но фонари его, казалось, совершенно не освещали. Глеб подавился совершенно немужским всхлипом, Вика же замерла на месте. Плач умолк.

— Ребята, — прошипела девушка.

— Это феноменально! Я не знаю, может у нас у всех коллективные галлюцинации… Но камера эту штуку ВИДИТ!

Борис отодвинулся ещё на шаг назад. Бросил взгляд на экранчик устройства. Действительно, в кадре колыхалось пятно яркой засветки — почти той же формы, что и тёмный силуэт. Глеб тоже пододвинулся, посмотрел.

— Ох, йопт! А говорили, мутантов не-е-ет… Аномалий не-е-ет… Книжки вру-у-ут… Твою мать…

От последнего слова «аномалия» дёрнулась. Всех троих словно обдало холодной волной.

Стены коридора задрожали в лучах фонариков, заколебались. Перспектива сместилась, тени от кирпичей, валявшихся на полу, стали плоскими, будто вырезанными из бумаги. Борис хотел было заорать, но крик никак не мог покинуть горло. Рядом в неуклюжей позе повис Глеб — кажется, он собирался бежать, но застыл, словно муха в янтаре. Сбоку кто-то пошевелился. Приложив усилие, проводник смог скосить глаза в нужную сторону.

Как заворожённая, Вика шла навстречу медленно плывущему между стен силуэту.

По мере приближения тот становился всё чётче — будто проявлялся на древней чёрно-белой фотобумаге. Борис понял, что оказался прав — тень выглядела маленьким мальчиком, не старше трёх лет, белобрысым, одетым во «взрослые» брюки и рубашечку. И очень, очень расстроенным.

— Мама? — прозвучало словно откуда-то издалека. Вика не опускала камеру — лампа продолжала заливать светом коридор, — но движения её стали деревянными, кукольными. Спина под курткой подёргивалась, словно от судорог.

— Мама… — опять потянуло холодом. «Нет, не от судорог, — понял Борис. — Это она замерзает. Мы все тут замёрзнем. Лёд дотянется до сердца, и оно само станет льдом».

Навсегда.

Мысль эта, появившись в его голове не пойми откуда, постепенно заполняла собой всё пространство, на котором обычно роились другие обитатели сознания — идеи, воспоминания, образы… Она хотела думать только себя одну. Она поглощала. Подавляла. Она угрожала разорвать изнутри.