Уволен посмертно: Девятка Пик

Иначе мне тут не жить, прибьют за углом и все только отворачиваться будут.

Девятка с трудом дотянул горькое светлое пиво и отставил кружку. Расшнурованные ботинки попахивали мокрой грязью, да и штаны можно было б просушить. Вот только гость без штанов, но в капюшоне вызвал бы ненужные мысли даже у самого тупого деревенщины.

– И правда, в чем твоя вина Прата-трактирщик? Жену не удержал от глупости? Кому мстить если это несчастный случай? Воля Семерых светлых богов, человеку с ней не спорить.

Семерых светлых Девятка Пик искренне и давно не любил, очень уж не вязались благостные слова септонских жрецов с их помятыми рожами.

И главное, опять темный дар материнский подгадил, ну как поверить в праведное смирение, если чуешь настоящее брезгливое равнодушие?

– Вот и поеду. Прямо как дождь кончится. Некому мне мстить, некого винить. Баба – дура, младенчик – не жилец. Кобыла…старая была. Хорошо, отвели от греха Шестеро благих, видно седьмой Неназываемый меня под язык толкал. Колдун человек порядочный, сказал будет дождь – сделал как обещано.

Хлопнула дверь. Кто-то из деревенских принял на похоронах и уже явился со скандалом? Девятка скосил глаз, не особо тревожась за свою открытую спину. Одиночка, не отряд. И без амулетов, чары охотник унюхал бы с порога. На улице лилось потоком, ни одной сухой нитки не было на форменной куртке дорожной стражи, неизбежного зла любого торгового тракта. Высокие сапоги дорожника были уделаны раскисшей глиной до колен.

Подорожники, хоть так их называли обычно не в глаза, цеплялись на тракте ко всему – взимали пошлины на перевоз репы, штрафовали старост за отвалившиеся две доски у моста, а уж отсутствие у путешественника проездной бирки и вовсе было дурной приметой.

С другой стороны, беглых каторжников и фальшивомонетчиков тоже ловили именно эти парни. Служить в страже – значило вырваться из привычного круга деревенских хлопот, обычно самые шустрые мальчишки и велись на шанс стать сначала дорожной, потом городской стражей, а потом и в княжеской гвардии доспехами блестеть. Упёртые селяне, соль земли, изрядно раскисшая в наведенном колдуном дожде. Девятка поморщился, а трактирщик остро завонял потом и страхом.

– Ир? Ирри, ты откуда такой мокрый? Коня принять или на своих двоих дошёл?

– Конь у родителей со вчера отдыхает, вдоль Быстрицы только пешком пройти можно. Раскисло все, как из ведра льёт. Когда ж уже смоет уже все эти ваши огороды! Мелкого я так и не нашёл. Мать хотела с Иритой в одну могилу положить.