Бессердечный принц. Раскол

Крохотный медицинский кабинет в доме главного коменданта Петропавловской крепости вмещал в себя немного: две кушетки, ширма да шкаф под документы. Преимущественно старые карты заключенных, которые до сих пор не списали в архив. Серые стены придавали комнате уныние, поскольку сквозь единственное окно почти не пробивался свет.

Абрамов обожал полумрак и вечно закрывал жалюзи. Они-то и сыграли с ним злую шутку, поскольку основную часть папок с документами пациентов расфасовали по коробкам. Их приготовили для отправки в городской архив.

Вот об одну из таких коробок запнулся Слава.

Стакан с ручками и карандашами перевернулся, послышалась крепкая брань.

— Давно тебе говорил: выкинь все в печь, — протянул я и подцепил носком ботинка упавшую папку.

Пожелтевшие листки разлетелись бабочками по кабинету, из-за чего Абрамов недовольно сдвинул темные брови и зашипел не хуже кота.

— Сейчас сам будешь убирать! — рявкнул он, затем прямо в перчатках потянулся за документами.

— Никакого соблюдения гигиены.

— Прикрути капельницу, Ящинский!

Я хмыкнул, но благоразумно промолчал.

Пока Слава собирал бумаги, затем аккуратно складывал в коробку, я разглядывал многочисленные дипломы и грамоты лейб-лекаря главной крепости-тюрьмы Санкт-Петербурга. Множество бестолковых корочек, увенчанных в рамочки, украшали унылый интерьер. Парочка наград валялась на полках. Две забытые медали кто-то сбросил в кучку с неопознанным мусором и справочником по медицине.

— На кой ляд ты здесь торчишь, Славик?

Наверное, я задавал этот вопрос тысячу раз.

Прямо как с мазью от магических ожогов. Потому и ответ получил все тот же:

— А кто ваши многострадальные задницы лечить будет? В госпиталях нехватка лекарей, а платят гроши. В армии вообще с нами беда. Лишь батюшка наш, великий государь, подсуетился: аж пять штук и все Боткины! — съязвил Абрамов. Сдув с глаз каштановую прядь, он воспаленным от недосыпа взглядом уперся в меня. — Будь у меня волшба от нечестивого, тоже при сытой кормушке бы сидел.

— Не сидел, — сухо ответил я, после чего склонил голову.

— За такие речи можно от года до пяти заработать на каторгу. Хочешь угольные шахты зубной щеткой драить где-нибудь в Черемховских копях? Так ты попроси, я обеспечу.

Слава изменился в лице, благодушие с мягких черт убрал страх. Заблестели сине-серые глаза, рот приоткрылся. Задрожал подбородок, отчего слегка выдвинутая вперед нижняя челюсть пошла ходуном. Если бы он имел полномочия, непременно ударил. Даже кулаки сжал, только не решился.