Обречённость и одержимость

Когда девушка звала его или отсылала от себя, вампир понимал, что все это – игра, шантаж, смысл которого – безвременье Инобытия, то, что смертные называют вечной жизнью и вечной юностью, но даже ради утоления жажды взять девушку в Вечность не спешил.

      Это означало – совсем отдаться, стать рабом, псом, скулящим у ног. Растянуть собственную одержимость на Вечность. Даже думать об этом было нестерпимо – и тем нестерпимее, что исход казался неотвратимым.

      Ужас положения заключался не в том, что девушка не выглядела писаной красавицей, и даже не в том, что вампира передергивало от ее манеры общаться.

Истинным ужасом была эта незримая цепь, рок, который тащил вампира к смертной, предопределенность и предначертанность, застревающие в его сознании ледяными иглами. Вампир думал, что будь девушка прекрасной, как сама любовь, и обходительной, как фрейлина двора – это мало изменило бы его положение. 

      Худшее, что может быть в любви – духовная несвобода.

      Если бы вампир верил в то, что эта катастрофа вызвана проклятием Камиллы – проклял бы ее в ответ, хотя никогда не нарушал Кодекса. Камилла так страстно хотела сделать вампира рабом, что ей оказалось почти все равно, чей он будет раб. 

      Вампир смотрел на луну, и ему мерещился смех Камиллы. Вампиру хотелось перекреститься, но он не смел вспоминать о своей давно истлевшей человеческой ипостаси и изо всех сил не верил в наваждения. 

      Снег не хотел умирать.

      Одной своей волей к существованию, одним желанием еще нескольких часов белизны, снег вернул зиму на целые сутки. Влажная метель обняла Город; мокрые мохнатые хлопья касались лиц, как поцелуи.

      Снег прихорашивался быстро и судорожно, брезгливо прикрывая грязь, почерневшие ввалившиеся сугробы, слякоть истоптанных улиц… снег ласкал деревья, ложился на них аккуратно и точно, превращал переплетение черных веток в вычурный барочный орнамент, уравнивал между собой узор ветвей и узор чугунных решеток – все белое с черным, все помпезное, все переутонченно-изящное.

Декадентская предсмертность зимы, ее увядающая, угасающая прелесть раскрывалась хрупким бледным цветком – напоследок, перед победительной грубостью весны; ее прекрасная бесплодность подавалась под жестоким напором возрождающейся жизни.

      В ту ночь вампир слышал, как под снегом растет трава.