Женька и миллион забот

Со злости Герман переколотил одну за другой оставшиеся вазы и пообещал вычесть стоимость ремонта из их зарплаты, чтобы впредь неповадно было портить хозяйское имущество. 

Народ призадумался. Народ озадачился. И у некоторых возникло резкое желание поскорее сделать ноги, а то глядишь: и в самом деле вычтет из зарплаты, которую и без того платит не слишком регулярно. 

И это была только первая неприятность. О второй Герман узнал несколько позже, а пока… 

— Ура? — шепотом и несмело предложил кто-то, когда свет в доме мигнул и зажегся.

Значит, генератор все-таки либо сам заработал, либо сумели завести. 

Разом заработала сигнализация, телефоны и мобильники включились, и от этой мистики Конявину стало едва ли не хуже, чем когда дом погрузился в полную тишину. 

Первым делом он бросился в кабинет проверять компьютер. Компьютер работал нормально, ничего не пропало. Код доступа никто не взламывал, вся информация тоже была на месте. Одним словом — ничего страшного. 

Он заставил охранников обойти дом и прилежащую территорию и обыскать все сверху донизу.

Но ничего подозрительного не нашли. Ему доложили лишь о том, что куда-то подевалась Диана. 

— Ну и хрен с ней, с этой безмозглой курицей, — констатировал исчезновение супруги Конявин. — Побегает и обратно придет. 

Но тут на него свалилась новость куда серьезней: дежурный охранник, сидевший за пультом управления и следивший за камерами еще до светопреставления, вдруг доложил, что проблема, похоже, каким-то краем касается гостьи, которую шеф так и не принял.

По его утверждению девица, попросившаяся в туалет, и была источником визга в кабинете Конявина, более того, попала она туда, вывалившись из зеркала. Конявин с каменным выражением выслушал это сообщение, а затем первым делом заставил его дыхнуть. Не учуяв ничего подозрительного, для профилактики врезал в челюсть, чтобы в следующий раз не разыгрывал дурацких шуток. Но когда его с обиженным видом пригласили посмотреть запись… Герман засомневался и… насторожился.  

И уже ознакомившись с результатами записи камеры, впал в совершенную прострацию. Он просто вытаращил глаза и, глядя невидящим взглядом в пустоту, только совершенно отчетливо и тихо повторял: 

— Этого не может быть! Этого не может быть! Этого не может…

С этого самого момента везенье Конявина, которое никогда не изменяло ему, резко отвернулось и удалилось в неизвестном направлении, махнув на прощанье рукой.