Дурак и ведьма

Найдется ли что-то особенное, отличное от всего, что есть у нее и больше ни у кого быть не может? То, что он будет хранить, как эта милая девушка? Ему стало очень грустно. Стало очень жаль эту девушку, себя и маму. Он вздохнул.

— Заберите у меня, что хотите. Заберите, прошу, только не мучьтесь.

Она вдруг расправилась, раскрылась и повернулась к нему. Глаза у нее были под цвет янтаря – желтые, ясные, и смотрели по-звериному честно.

— Что хочу? — спросила она.

Васятка кивнул.

— Хорошо, — сказала она, словно нечаянно улыбнувшись.

Стало светло, мир зазвенел, задрожал, стал ярким, пропитанный сладким запахом нежной сирени. Словно до этого он смотрел на него через мутное толстое стекло, а теперь, наконец, распахнул окно, впуская в комнату и в себя настоящее и живое.

— Ася, — сказала она, протягивая влажную от слез ладошку.

— Вася, — отвечая на рукопожатие, сказал Васятка, и они рассмеялись.

— Я познакомился с девушкой, — сказал Васятка, и зачем-то добавил: — Мы просто друзья.

Мать быстро глянула на него и тут же вернулась к посуде.

— Она не любит тебя.

Васятка пропустил ее реплику мимо ушей.

— Ася пока поживет у нас, у нее проблемы в общаге. Я отдам ей свою комнату, сам посплю в зале, а…

— Она не любит тебя! — мать бросила тарелку в мыльную воду. Пена брызнула на чистую посуду, на плитку, на фартук. — Она не любит тебя.

— Мам, да Ася хорошая, вот увидишь...

— Не хочу ничего слышать.

— Она тебе понравится...

— Замолчи!

Крик зазвенел у Васятки в ушах. Он отложил ложку в сторону и испуганно заморгал.

Мать постояла, безвольно опустив руки, опустив голову, потом достала тарелку из раковины и принялась снова ее намыливать.

— Васятка, ты взрослый мальчик. Квартира наполовину твоя – приводи кого хочешь. Только ты бы выяснил для начала, кто же она такая. А то доверчивый больно. Лапши тебе на уши понавешает кто ни попадя, а ты всему веришь. Да, а еще скажи этой своей, как там ее… Асе, после одиннадцати соблюдать тишину. А то участковому позвоню, ясно?

Васятка оторопел. Мать говорила спокойно, пожалуй, слишком спокойно, ровным безжизненным тоном, механически, четко выговаривая каждое слово.

Но у него все заколотилось внутри от неясной тревоги и невесть откуда взявшейся обиды за себя и за Асю.

— Мам, ну перестань, а?

— Не затыкай мне рот, — холодно сказала она, и продолжила с тем же безэмоциональным спокойствием: — Кстати, с утра тоже потише, мне на работу к десяти, так что смело буду вставать в девять, раз завтраки тебе теперь будет готовить эта.