Кокон

Намокнув слезами, блуждали там, среди тусклых искр часами, и только вой подкравшегося зверя или грохот проснувшейся горы мог вернуть их в этот мир.

Раз в пять лет, безумно долгих, неземных лет Цветок убивал одного из них – его или Линду… Убивал и снова давал жизнь, рождая генетически точно, вынашивая человеческое существо в наполненном мутной жидкостью пузыре. Такая цепь смерти, рождений во вселенской губке памяти должна стать бесконечной, как опутавшая мир, паутина майи, здесь и там обернувшейся миражами звезд и планет или глухим вакуумом.

Как 300, так и 800 лет назад здесь все оставалось неизменным: дул тот же ветер, прилетали те же птицы и уносили те же трупы, похожие на рваные плащи. Только скалы иногда осыпались угловатыми обломками или меняло русло река, но и это был лишь рисунок пустоты – лживая игра в перемены, за которыми нет ничего. Он снова смотрел на бледные искры и думал, что где-то там есть крошечное, неразличимое Солнце и есть Земля. За тысячи парсек, за тысячи лет живут люди. Люди, которые рождаются друг в друге, которые не узнают сами себя и почему-то думают, что мир – это дикое колесо перемен. Они живут, снова и снова пробуя на вкус радость и горе, любовь, ненависть, тоску, и даже не замечают, что все бессмысленно повторяется, что жизнь похожа на звук упавшей капли, за которой ровно и скоро упадет другая, и так будет без конца. Без конца и без всякого смысла… Потому, что все опутала паутина майи, звонкая, как голос Сирен и такая же лживая. Мы ищем смысл в ее ярких узорах, пытаемся понять, измерить собой, используя, данные ей, те же ложные чувства, но не понимаем, что меряем лишь пустоту. Какой же тогда смысл в наших страданиях или блаженствах, если все кругом, начиная с нас самих, есть лживый рисунок пустоты? И сколько, сколько это будет повторяться? Сколько муки этой ложной жизни будут сводить нас с ума? И сколько раз нам нужно родиться и умереть, чтобы, наконец, понять, что рождение и смерть - есть всего-то равные, неотличимые частицы пустоты, за которой нет даже вездесущего страха?

Розовые щупальца Цветка больше не шевелились, и не было слышно ничего, кроме низкого гула ветра.

Антон смотрел на нее – свою маленькую фею. Ее лицо высохло, потемнело, только волосы, светлые, как позолота иконы, трепал ветер… также бессмысленно он играл травой в скалах и черным песком в низине. Повернув лимб дозатора до предела, Антон поднял бластер и, почти не целясь, навел на Цветок.