Синдром Вильямса

А какая, в конце концов, мне разница, что это? Нож охотника порезал охотника. Что я знаю об оружии охотников? Ничего, кроме того, что они им убивают. Если мне не хочется немедленно отсасывать яд из раны или промывать ее спиртом или искать кору ивы – значит, смерть Матвею не грозит. Что я так ношусь с ним, в конце-то концов!

Я завернула нож в пакет, бросила в рюкзак.

– Кристина, что происходит?

– Ничего. Ты порезался, я тебе перевязала рану. Скоро заживет.

– А почему так больно, если это просто порез?

– Глубокие порезы всегда болят сильнее, – ответила я и посмотрела на него в упор.

– Ты же все равно мне не веришь. Не поверил ни единому слову.

– Теперь я готов поверить.

Я посмотрела на него в упор.

– Зато я не готова ничего доказывать.

Я не знаю, что сказала бы ему еще. Может быть, если бы разозлилась еще больше, я бы даже сказала правду – что этот нож я вытащила из своего мертвого кузена, совсем мальчика по нашим меркам. И мальчик этот не был ни в чем виноват, когда кто-то такой же как Матвей метнул в него нож.

И если бы я не вытащила нож, то потом этот нож оказался бы во мне… Но это была слишком ценная информация для охотника, чтобы ее сообщать даже спящему, даже слепому.

И вдруг зазвонил телефон Матвея – у меня своего не было. Я не знала, кому могу звонить здесь, а меня и подавно никто не знал. Матвей даже не подумал отойти, и я отлично слышала их разговор с Людочкой. Она спрашивала, где он, говорила, что скоро освободится и они могут поехать к ней домой, потому что ее родители уехали открывать дачный сезон, а она дома совсем одна… А девушке так страшно оставаться ночью дома одной… Тем более весной.

Матвей отвечал ей скудно и невпопад, но она ничего не замечала.

– Я приеду, как только смогу, – сказал он и нажал отбой.

К этому моменту я уже сложила всю еду в пакет, свернула плед и скатерть, и забросила свой рюкзак на плечи.

– Я думаю, на этом нам стоит попрощаться, – сказала я, как только Матвей закончил разговор. – Спасибо, что показал это место.

Он был не готов к моим словам.

Вообще. Обида, растерянность, снова обида и недоумение поочередно отражались в его глазах.

– Это… Слушай, что я должен был сказать по телефону своей девушке, по-твоему? Ты же сама сказала, что не… не хочешь быть со мной.

Я кивнула. Он думает, что дело в ревности? Пусть думает дальше.

– Я помню дорогу на станцию, – сказала я и пристегнула поводок к ошейнику собаки. Карабин звонко щелкнул в натянутой тишине. – Доеду на электричке.

Матвей поднялся.