Шатун

Менее чем через год папенька разорился вчистую, банк лопнул, и даже наш дом по соседству с генерал-губернатором был отдан кредиторам. Отец не выдержал сего тяжкого испытания и однажды утром, после завтрака, поцеловал меня в лоб, затем удалился в кабинет, откуда вскорости грянул выстрел.

После смерти отца наступил самый пока что тяжелый период в моей жизни, ибо мне суждено было узнать на собственной шкуре, насколько в нашем грешном мире важна звонкая монета, и испытать то, что, наверное, являет собой самое унизительное и выматывающее, что только может приключиться, – нужду…

Продолжать обучение в лицее я боле не мог, равно как и предаваться неге и разным развлечениям, коими тешат себя молодые отпрыски дворянских семейств моего возраста.

Опеку надо мной взял мой дядя Симеон Штерн, брат отца, владевший ювелирной мастерской – человек тяжелый, мрачный, нелюдимый, до болезненности прижимистый. Даже с родственниками дядя не любил общаться, не приглашал в гости и сам в гости не напрашивался; папенька, впрочем, его не жаловал и лишний раз толковать о нем не любил.

Нетрудно догадаться, что отношения между мной и дядей с первых дней не заладились. С одной стороны, я ценил то, что дядя соизволил оформить надо мной опеку, несмотря на почти полное отсутствие сношений с нашей семьей в прошлом, с другой – временами ощущал некоторый стыд, вспоминая о репутации, коей пользовался в нашей семье дядя Симеон. Знал бы я, что мне предстоит жить под крышей этого человека, небось воздержался бы в свое время от многих глупых колкостей в адрес дяди, сказанных за обеденных столом и в кругу друзей… Впрочем, дядя не обманул моих ожиданий и чуть ли не на другой день после похорон отца погнал меня в мастерскую, дабы начать обучение ювелирному делу.

– Дармоедам в моем доме не место, – ворчал дядя Симеон, глядя на меня из-под косматых бровей, почти сросшихся с пышными седыми бакенбардами. – Будешь учиться в мастерской, глядишь, через год выйдет из тебя какой-никакой толк…

Учитель он был жесткий, почти жестокий, руку имел тяжелую и не гнушался использовать плетку для закрепления знаний и умений в голове подмастерья.

Иной раз мне приходилось сидеть в опостылевшей мастерской целыми ночами с ювелирным инструментом в натруженных пальцах, сердито смахивая рукавом недостойные мужчины слезы… В такие моменты я про себя ругал папеньку – за то, что бросил меня на произвол судьбы.