Шатун

– Он даже не спросил, как именуется наше «общество»! – сквозь смех выкрикивал некий господин с тоненькими усиками. – Сама доверчивость, простая душа, святая невинность!

– Как тебе название «Задница Маврикия», а, мон шер ами? – вторил ему сосед по столику.

Меня бросило в жар, а после – в холод. Руки мои сжались в кулак, но вскорости разжались. Я ничего не мог поделать…

Единственным человеком, кто не смеялся, была Марья Александровна. Судя по вскрику, который она издала, когда я в своем неведении намеревался поцеловать проклятый зад Маврикия, она не была посвящена в подробности этого гнусного замысла.

Но предостеречь меня ей не дала Софья Аристарховна, сидевшая рядом.

В голове у меня шумело, как после стакана водки, выпитой без закуски на голодный желудок. Перед глазами плясали омерзительные смеющиеся рожи, в уши врывался пронзительный смех. Я с трудом превозмог временное помрачение рассудка и со всех ног бросился к выходу.

Этот мой поступок вызвал новую волну смеха, но иначе поступить я не мог.

Какой я глупец! Неужто и вправду решил, что меня примут в компанию этого «высокого общества»? Я просто скоморохом, повеселившем гостей Сержа этим вечером…

Опустилась ночная темнота, фонари на улицах горели слабо, и никто не видел моих горячих слез, что брызнули из глаз вопреки воле. Вытирая лицо рукавом, я запрыгнул в бричку и поехал домой.

Одно утешало, пусть и не слишком – я боле ничего не должен Сержу…

V.О случайных встречах, Провидении и Чистых Душой

Последующую неделю я неизменно пребывал в отвратительном состоянии духа; особенно тяжело было отвечать на другой день после моего позора на вопросы дяди о прошедшем вечере.

Посетивший было меня соблазн солгать я отринул, как неуместный, ибо в нашем маленьком городке дядя вскорости узнает обо всех подробностях моей «инициации». По этой недостойной причине, а вовсе не в силу благородства и честности, я поведал дяде обо всем.

Дядя Симеон поначалу разгневался на моих так называемых друзей, и гнев этот мне весьма польстил.

По мнению дяди, издевательство надо мной косвенно затрагивало и честь самого Симеона Штерна. Затем справедливый гнев поменял направление в мою сторону – дядя обвинил меня в малодушии, поскольку подобное оскорбление должно быть смыто кровью. Почему я не вызвал Сержа на дуэль?

Тут я не смог ответить внятно, поскольку невозможно объяснить, каково это – стоять в окружении смеющихся людей, человеку, никогда посмешищем не становившемуся.