Шатун

Видя мои колебания, Серж промолвил:

– Я давно думал принять тебя, мой друг, в наши ряды, да всё было недосуг. Не откажи же нам сейчас, покуда есть такая возможность, и сделай мне… крохотное одолжение.

На последних двух словах он сделал небольшое ударение, достаточное для того, чтобы я понял – выхода нет. Посему я встал и под одобрительный ропот вышел в центр залы, к Сержу.

– Желаю тебя, Жоржи, инициировать, – сказал мой лицейский приятель, – после чего ты станешь полноправным членом общества. Инициация же состоит в том…

Он щелкнул пальцами, и мальчишка-прислуга вынес гипсовый постамент, на котором была укреплена некая фигура в виде гипсовой руки, держащей сердце – не анатомическое, а такое, какое принято изображать в любовных письмах пронзенным стрелой Купидона.

Также мальчишка протянул Сержу черную шелковую ленту.

– … состоит в том, что с закрытыми глазами, как Фемида, ты должен поцеловать наш символ, – продолжал Серж, – означающий умение держать в руках Воли свои Чувства и самое Любовь.

Завязанные глаза есть символ доверия кодексу общества и беспристрастности. Ну как, ты готов?

Растерянный, я огляделся, но общество вокруг разразилось одобрительными возгласами, кто-то даже засвистел, и я решился. Серж завязал мне глаза лентой и медленно подвел к тому месту, где была установлена гипсовая фигура.

– Теперь целуй наш символ! – велел Серж.

До слуха моего донеслось краткое хихиканье, затем возглас – кажется, он принадлежал Машеньке, хотя я не был уверен. Отступать в любом случае было поздно, я наклонился и поцеловал гипсовое сердце.

Однако губы мои соприкоснулись не с холодным гипсом, а теплой плотью. В тот же миг зала огласилась громовым хохотом. Я торопливо сдернул повязку и с ужасом узрел розовый зад Маврикия, который приспустил штаны и оттопырил таз, дабы я мог беспрепятственно лобзать его срамные места. Гипсовая фигура стояла поодаль, совсем не там, куда ее ставили пред тем, как завязать мне глаза.

– Ах, как приятно! – воскликнул Маврикий, жеманно растягивая слова.

– Уста нашего неофита поистине нежны, как сосцы девственницы! Он принят в наше общество!

От сих глумливых слов хохот стал еще громче: хохотали все присутствующие, даже Серж; некоторые чуть ли не катались по полу от смеха, некоторые стучали по столу бокалами, вытирая свободной рукой слезы.

Мне достало двух секунд, чтобы осознать, что надо мной посмеялись – да как посмеялись! Давненько у этих баловных отпрысков не случалось такого веселья.