Я не верю в магию

Пусть он и прослыл чудаком, но Джек рядом с ним сам быстро проникся мистическим духом паранормальных явлений.

Малкольм промолчал, но заметно напрягся, упершись взглядом в потрепанный ковер.

– Не бери в голову, идем. Я Марни, кстати, – причудливый плащ остался лежать на комоде, а Марни взяла Малкольма за руку и повела вниз, как ребенка на прогулке. – Джек хороший парень. А вот Вики с ним поступила совсем нехорошо, но я так и думала. Она сначала ныла, что он слишком увлечен своими фантастическими романами, потом ей не понравилось, что в пабе работает, а теперь вот сбежала.

Сама себе дура. А ты, кстати, не преступник в бегах?

Под несмолкаемую болтовню обо всём и сразу Малкольма усадили за стойку, выдали эль и рыбу с картошкой. Почувствовав их знакомые запахи, он вдруг ощутил себя таким голодным, будто не ел целую вечность.

Человеческая еда простая и сытная. Малкольм вспомнил, что раньше частенько выступал за один только вкусный ужин и несколько кружек эля, при условии, что они были приличными.

Жена его, конечно, упрекала, а он в ответ пел. В конце концов, они всегда находили решение.

От воспоминаний что-то болезненно сжалось внутри. Он помнил длинные, ниже колен, ярко-рыжие косы. Помнил её руки, красноватые, натруженные, но такие нежные. А лица вспомнить не мог.

Сколько же времени прошло?

В тот вечер он сдуру назвал свое имя незнакомцу на площади, в толпе, собравшейся послушать его песни, – тот обещал щедро заплатить, если Малкольм споет в его доме.

Потом, все перемешалось, будто катишься кубарем с горы, и это никак не заканчивалось.

Существа вокруг прекрасные и уродливые, на тех и других смотреть больно, так они сияют.

Еда безо всякого вкуса, – возьмешь засахаренный цветок, а он тает на языке и превращается в прозрачные капли росы.

Малкольм играл до крови на пальцах. Пел до болезненных хрипов.

В голове крутилось одно и то же, засев неумолчным шепотом.

Найдешь себе замену не позднее десятого дня после Йоля, – будешь свободен и дар свой заберешь с собой.

Из задумчивости его вырвал чужой голос.

– И как же тебя так угораздило? – парень плюхнулся рядом и тут же разлегся на стойке, будто был жидкостью в человеческом теле.

Кто он такой, Малкольм понял сразу. От него исходило знакомое сияние, режущее глаза. Не золотое, зеленое или розоватое, а серебристое, с радужными призмами, такого Малкольм ни разу не видел. Сияние, впрочем, мгновенно погасло, как наваждение.