Я не верю в магию

Усы ему совершенно не шли – парню едва исполнился двадцать один, а выглядел он раза в два старше. Но такими усами тут щеголял каждый второй.

Малкольм поскреб свою редкую щетину на подбородке – у него самого ни бороды, ни усов никогда особо не водилось. Интересно, каким вырос его сын? Наверняка удался в родню жены, – рыжий, бородатый, широкоплечий, как её братья, похожие на древних героев. Малкольм, глядя на них, придумал несколько шутливых песен про великих воинов, которым всегда не везло в повседневных бытовых делах, – то лохань опрокинут, то корова лягнет.

Одну из них он, задумавшись, начал напевать себе под нос.

«Утро у Крейга не задалось.

Что же, что же случилось?

Близко лицо он поднес к очагу

Борода и воспламенилась»

– Ааа, так ты музыкант, – Джек поставил перед ним стакан эля, – Раз уж праздник, исполни нам что-нибудь. Love so right* знаешь?

– Про любовь я разные песни знаю. И веселые, и грустные.

– Ох, вот только грустных не надо. Всё, не буду больше убиваться и плакать. Будто мало других девчонок кругом.

Вон, смотри, какие красотки, а?

В пабе и правда было много симпатичных девушек. Парней, впрочем, тоже, если бы не эти ужасные усы в кошмарных количествах. Человеческая красота, – живая, теплая, – притягивала Малкольма куда сильнее фейской, чрезмерной и отстраненно холодной, пугающе идеальной. Вокруг раздались одобрительные возгласы, призывая спеть что-нибудь. Кто-то начал наигрывать на гитаре незнакомый бодрый мотив.

При Дворе фаэ ценились только песни с тонким плетением сравнений, с возвышенными сюжетами, трагические и печальные.

Под них у волшебного народа были свои, завораживающие танцы. Даже неуклюжие на вид существа, похожие на огромных насекомых, или другие, словно неумело сшитые из разных зверей, двигались легко и красиво. Когда пиры заканчивались, Малкольму не хотелось больше касаться лютни, пусть ему и подарили драгоценный инструмент живого дерева со струнами из волоса единорога.

Израненные пальцы саднило, он шел к ледяному роднику и окунал в него руки, пока они совсем не лишались чувствительности.

Все говорили, что вода там сладкая, Малкольм попробовал однажды – у воды был вкус крови. Изредка, в перерывах между бесконечными балами, когда готовились к большим праздникам, он наигрывал на своем старом инструменте какую-нибудь похабную песенку, только бы не забывать о доме.

Сейчас Малкольм тоже напевал задорно про владельца большого сарая, что стал сдавать его внаем желающим уединиться.