Время Крысолова

Забытый запах— мяты, красавки и чего-то еще, не делающегося из-за отсутствия названия приятней на вкус. В руке трепыхается широкий, под коньяк впору, бокал. Там валерьянка. Ею надлежит запивать эту дрянь. Против воли кривится лицо. Ядзя подпирает косяк, выгнать ее никому не под силу, она тяжело и шумно вздыхает и бурчит, что надо звать лекарей. Глядит исподлобья синющими глазами. На лице у Майрониса застыло кислое выражение. Как будто он хлебнул уксуса и не знает, куда плюнуть. Господи, тошно-то как...

Он сидел в кресле у окна, с удобно подоткнутой под спину подушкой, и, задумчиво склонив набок голову, слушал, как стучит о козырек подоконника февральская капель.

А Майронис мерял комнату длинными шагами. От окна до двери, как маятник. Четыре шага — поворот...

— Да сядь ты, ради Бога!

— Отстань. Я думаю.

— А на стуле думать нельзя?!

— Ядзя, накапай пану Ковальскому еще валерьянки. Видишь, нервничает человек.

— Яду мне, яду, — сказал он печально.

На лице у Майрониса возникло новое, доселе не виданное Хальком выражение.

Как будто он где-то уже слышал эти слова, причем именно в таком вот контексте, и теперь пытается вспомнить. Ничего хорошего от этих воспоминаний не ожидая.

— Так, — сказал Майронис. — Дай руку. — И, поддернув сутану, присел перед креслом Халька на корточки. Профессионально нашел пульс, посчитал, шевеля губами. Хмыкнул. — Ну... ладно. Поживешь еще.

— Долго?

— Если рыпаться не будешь. Кстати говоря, мне почему-то кажется, что за полгода жизни в провинции ты слегка утратил представление о том, что нынче творится при дворе.

Если этот вертеп еще можно так назвать.

Хлюпала и звенела капель. Подпрыгивали, ударяясь о подоконник, мутноватые, подсвеченные слабым солнцем, капли. Ворковали и хлопали крыльями голуби на соседних крышах. Майронис стоял у окна, зябко обхватив себя ладонями за плечи. В комнате, за его спиной, жарко горел камин. Скалилась клавишами раскрытая пасть органа.

— Значит, давай разложим все по полочкам. Еще раз, и без эмоций. Я старый больной человек, мне на ваши любови начхать с высокой колокольни.

И начнем издалека. С Эйле, пожалуй. И не смей рожу кривить!

...Итак, по порядку. Мы ортодоксальны до безобразия, и потому, для начала, положим, что сперва была курица в виде создателя, который снес золотое яичко. Абсолютный текст. Бежала мышка, хвостиком махнула... и слово стало плотью и обитало с ними. Идею об изначальном сущестововании вторичной реалии, которая впоследствии вылилась в текст, оставим для еретиков.