Время Крысолова

— Полагаю, будет справедливым сразу перейти к делу.

— Я вас слушаю.

— Церковь, как вам известно, падре, отделена от государства.

— Вы пришли сюда толковать Конституцию Метральезы?

— Я пришел предъявить Указ государыни о введении в округе чрезвычайного положения. Завизировано сегодня утром.

— И что?

— У окружного прокурора имеются сведения о том, что вы укрываете в храме особо опасного государственного преступника. Считаю своим долгом вам напомнить, что, согласно вышеупомянутому указу, церковь лишается права неприкосновенности и может быть обыскана по предписанию эрла округа.

Выдайте вашего протеже, и разойдемся с миром.

— Простите, я вас не понимаю.

Лицо Майрониса непроницаемо, как икона. Искривлен в снисходительной улыбке аристократический бледный рот. Офицер делает рукой вальяжное движение, и столпившиеся у порога храма солдаты ровной цепью растягиваются по стенам, отрезая нефы, выходы на хоры и окна. Они что, думают, он умеет летать?!

— Начинать процедуру?

— Осквернение храма. Кары Господней не убоитесь?

— В случае если его найдут, вас будут судить.

Военно-полевым судом, по согласованию с Синодом.

— А если не найдут?

— Майронис, вы святой или дураком прикидываетесь?

— Прикажите вашим людям сложить оружие и покинуть стены храма.

Косые полосы света через весь купол, синие и золотые; подворачивается под ноги скрипящая лестница. Потревоженная резким движением, укоризненно гудит вслед органная клавиатура.

— Падре, да вы с ума сошли! Начинайте обыск!

— Не сме-еть!!.

Так морщится, ступая по лужам мартовских разводий, невесть как оказавшийся на улице холеный домашний кот.

Противно, сыро, но воробьи орут на заборах, а в подворотне мурлычет и призывно трется спиной о кирпич кошка... и ты идешь, убеждая себя, что — не удовольствия ради, но во имя высоких идеалов. И этот священник, закрывающй спиной вход на хоры и что-то там вопящий про осквернение храма... досадная помеха, не больше. То, что у него за спиной — гораздо хуже. Нацеленный тебе в переносицу ствол “лемпарта”... и ты понимаешь, что еще мгновение — и будет поздно, и станет наплевать на эти самые идеалы, и каторга в Руан-Эдерских копях или какой-нибудь лесоповал в Кумае покажется праздником невозможным.

— Опустите оружие, Александр Юрьевич.

Его лицо неуловимо меняется. Залегает меж бровями тяжелая складка. Сколько ему теперь лет? Да какая разница, Господи... Генуэзское Вторжение оплывает небытием, так, словно это было не с ними, и почему-то помнится только Эйле, только та осень...