Время Крысолова

Ветер треплет тяжелые, набрякшие водой полотнища штандартов — черные и бело-лиловые. Хризантемы на мостовой: еще живые и уже раздавленные пролетками. Государственный траур. Заголовки газет торжественны и сухи, как опресноки. Очень хочется спать. Вот так положить голову на полированную поверхность стойки, закрыть глаза и ни о чем не думать. И о том, что внутри все болит, и нужно спешить, не думать тоже.

— Молодой человек, я сожалею, но время закрываться…

Лаки шевельнулся, отзываясь на старческий голос.

Видимо, он все-таки задремал, и спросонья движенье вышло неловким, отчего Миксот едва не загремел на пол с высокого вертящегося табурета.

— Я сейчас, — сказал он, трудно выговаривая слова. Губы распухли и не слушались, и в челюсти то и дело пульсировала боль – как будто он неудачно побывал у дантиста. Собственно, оно почти так и было.

— Нет, но если вы хотите, вы можете еще посидеть. Мне, собственно, некуда торопиться.

Лаки опрокинул в себя очередную стопку ликера.

На этот раз миндального. Стопки были крошечные, с наперсток, а ликер самый разный, и земляничный, и малиновый, и лимонынй, ванильный, сливочный… за время сидения в этой аптеке Лаки перепробовал все сорта, и теперь все выпитое вдруг сложились разом, и стало понятно, что ноги уже отнялись, и голова за ними поспешает.

А еще он вдруг окончательно осознал, что будет жив ровно до тех пор, покуда сидит в этой аптеке. Как только он шагнет за порог, все кончится. У Всадника с Гаем так лихо получилось осуществить задуманное, что, если посмотреть на их деяния со стороны, можно даже испытать некоторое восхищение.

Он зачем-то вспомнил, как оказался вчерашним вечером в коридорах, ведущих к покоям государыни. Там было совершенно темно, дверь в спальню Алисы распахнута настежь, и из полутьмы, разбавленной тусклым светом ночника, звучал глухой голос Феличе. Слабый голос государыни отвечал ему. Слов было не разобрать, но понималось ясно: Сорэн уговаривает, Алиса не соглашается.

В этой ситуации не было ничего, способного напугать или насторожить, но от звука этих голосов на Лаки накатило вдруг ощущение такой безнадежности, конечности мира…

— Я не хочу, Феликс! Не мо-гу… — и сдавленные рыдания, как будто ей не хватает воздуха.

— Тогда я ни за что не поручусь, государыня.

— Плевать! Вы и так сделали все, что смогли… все.

— Я пришлю вам врача.

Зазвучали торопливые шаги. Лаки шарахнулся за портьеру.