Мистраж: Северный ветер

До речки на северо-западе километров семь напролом. Значит, остается две мало-мальски серьезных версии. Первая: Люткевич сам ушел из леса. Испугался чего-то или накурился какой-нибудь дряни. Выбрался на дорогу, там его подобрала случайная машина и отвезла, к примеру, в больницу. Сейчас все учреждения такого рода проверяются. И вторая: его выжрали с потрохами. Как понимаешь, я говорю сейчас не о местных барсуках.

– Они так обычно не делают, – тихо проговорил Виктор.

– Вот именно! Не подъесть человека, а уничтожить его вчистую – рискованная затея.

И они это знают. Поднимается шумиха, возникают вопросы и, уж конечно, подключаемся мы. Бывают, конечно, осознанные убийства, но их обычно обставляют так, что и комар носа не подточит. Здесь же совсем другое. Вот почему я думаю, что мы имеем дело с сильной молодой особью. С тем, кто недавно осознал свою сущность и еще не умеет себя контролировать. Кто же это может быть? Явно не руководитель похода и не дамы бальзаковского возраста, хотя их мы тоже проверим. Остаются двое: ты и она. Тебя я предпочитаю исключить.

Виктор почувствовал, как по коже пробежал мороз. Он как будто вновь оказался у костра, и в его руке была другая рука – такая хрупкая и холодная.

– Она ведь вчерашняя школьница, а вы говорите о ней, как о махровой преступнице.

– Дети бывают опаснее прочих, – заявил судья. – Они не знают меры. Их инстинкты, как и чувства, не терпят примесей. Белое у них ярче света, черное – глубже бездны, любовь безгранична, а ярость всепоглощающа. Почему ты поджал губы? Эта Снежана тебе понравилась?

– Не понравилась.

Она и не пыталась. Если бы вы ее видели…

– Скоро увижу.

Лев Андреевич достал из нагрудного кармана часы, откинул крышку и уточнил:

– Примерно через сорок три минуты.

– Снежана согласилась с вами встретиться? – удивился Виктор.

– Согласилась? – насмешливо повторил судья Шандор. – Мне не нужно ее согласие. Завели дело об исчезновении человека, Волчек проходит свидетелем. Ты же знаешь наши инстанции: множество коридоров, дверей, кабинетов.

Куча бумаг и одних и тех же вопросов. Ни она, ни ее мать даже не задумаются, почему после двадцати комнат нужно зайти еще и в двадцать первую.

Виктор промолчал. Он зашел на стоянку, побродил по поляне, приблизился к мертвому сизому кострищу. В уголке стояла чья-то забытая джезва с остатками кофе, валялись прутики, на которых жарили хлеб. Сразу же вспомнился тот самый вечер, с байками и разговорами, искрами и звездами, треском дров и сонным шепотом леса.