Время, беги!

Лум выдохнул, пожал плечами и пошел к нему. 

- У тебя не нашли? – чуть тягуче, как всегда, прошипел тот. 

- Все нормально, - Лум показал Глазастому самый краешек ленты у себя на шее, которую все время оглаживал пальцем. - Но вот в голове у меня из-за этой штуки все так странно — будто разных людей мысли вижу, вот. 

- Надо же, - покачал головой тот. 

Разве не Глазастый убеждал его с самого начала, что синхро, разъятый на детали, ни за что не найдут? А теперь поражается.

Лум машинально провел рукой по голой стене и тусклой змее какого-то провода на ней. Здесь не было даже Мнемо, ни с кем не посоветуешься. Потому Лум просто стоял и ждал – по Глазастому было видно, что сказал он еще не все. 

Наконец, тот снова поднял взгляд. Долго смотрел на Лума и выдал с самым ровным и отсутствующим видом: 

 – Небось, из-за этого никак и не выпустят. Ведь ты-то явно нормальный. 

Лум пожал плечами, будто бы спокойно – но изнутри будто запалили костер.

- Я же хотел покопаться, а торчу теперь тут. Ты говоришь, выпустят, а может, так и останусь тут на совсем.

Он будто заново вспомнил, как пришел сюда чуть ли не бегом, одержимый жаждой борьбы и одной-единственной мыслью – если Время забрало у него сестренку, значит, у него и надо ее забирать, только добраться, понять, докопаться. Хоть все по пылинке перевернуть. И что теперь? Сидит тут, в потолок смотрит.

- Чего искать-то хотел? – переспросил Глазастый. 

Он снова машинально погладил пальцем ленту. Потом медленно потянул, стараясь вытащить из-под рубашки наружу – пусть там Гвоздь от ее вида хоть на стену лезет, хоть на потолок. Но лента не поддавалась. 

- Архив, что ли. Посмотреть историю своей семьи. Такую, которую могли не рассказать, - ответил он торопливо, занятый лентой. И не соврал – это было бы первым шагом.

Лум потянул сильнее. Ишь, крепко вцепилась. Врешь, не проймешь! Он закусил губу, вцепился покрепче и дернул. Комната снова будто пришла в движение, распадаясь на стены и пол, как бумажная.

Лум не мог стоять ни с кем рядом – в голову лезли и снова заставляли его растворяться навязчивые картины, только совсем другие, и он попятился в свой угол. То, что он узнавал из жизни Леста или Малыша, ему совсем не нравилось, и он прижал руки к ушам.