Птицы

 Её звали Маша, она работала бухгалтером в соседнем бизнес-центре. Она любила книги Харуки Мураками и чай с малиной. Терпеть не могла холод и гламур. В её волосах цвета воронова крыла трепетало солнце.

 Мы ходили в кафе неподалёку, но каждый раз, когда я пытался продолжить знакомство, она исчезала. 

 Рисунок на стене завораживал нас обоих. Мы часами говорили о чудесных птицах, выдумывали им имена и истории о длинных перелётах. Казалось, мы с Машей знакомы тысячу лет. 

 Однажды мне приснился сон.

 Я сел на скомканной постели, помотал головой. В голове стучал молоточек тревоги. Проверил будильник – воскресенье, на работу не надо. Из-за штор настойчиво пробивался яркий свет. Было около полудня или около того. 

 Пока я одевался, молоточек превратился в многотонный молот. 

 Завтрак не лез в горло.

 Я выбежал из дома, бросив на кухонном столе недоеденный бутерброд.

 Люди на улице щурились на солнце, подставляли ему бледные лица. Кое-кто даже расстегнул куртку впервые за несколько месяцев. Угрюмые деревья с недоверчивой надеждой поворачивали молодые листочки к яркому небу. 

 Издалека плыл перезвон колоколов. Этот перезвон отдавался у меня в душе набатом. Случилось что-то плохое. Очень плохое! 

 Я быстрым шагом шёл по улице, на ходу застёгивая пальто и наматывая поплотнее шарф.

 Ждать автобус смысла не было: сегодня же выходной. Я шёл по радостному весеннему городу, над моей головой каркали вороны, в лужах плескались воробьи. «Торопись!..» прочёл я на рекламном плакате. И дальше что-то про кредиты. «...смерть!» – на другом про беспечное вождение. Я ускорил шаг. Где-то на полпути мне меня перегнал автобус, но мне было наплевать.

 Птиц больше не было. Их скрыла свежая побелка.

 Маша стояла там одна. Молча. Плечи её поникли, жёлтое пальто словно выцвело и поседело. Ко мне она даже не повернулась.

 Набат затих. Даже он не мог пробиться сквозь мёртвый белый заслон. В глухой тишине осталась только одна мысль: ещё не поздно. Надо всё исправить!

 Я выбежал на ту улицу, где работал. Безликие бизнес-центры встретили меня запертыми дверями и равнодушными зеркальными окнами. Я свернул на другую улицу, потом на третью.