Зелёная кровь. Собачий вальс

Клетку втащили по пандусу наверх, провезли по короткому коридору, который чудесно пах уличным сквозняком – и снова проволокли по страшному тоннелю, цементному и обшарпанному, воняющему кровью, мочой и рваными ранами. Втолкнули в тесную конурку с металлической дверью. За дверью и обнаружилось...

Клетку выкатили. Рамон огляделся. Зал был не слишком велик и полон битком. Он насквозь пропитался запахом мертвечины, так что Рамон даже не мог сообразить, откуда несет сильнее. От этого мерзкого запаха першило в горле и шерсть вставала дыбом, а внутри носа горело так, будто воздух превратился в сплошной огонь.

Рамон чихал и кашлял, пытаясь оценить обстановку; на то, чтобы сосредоточиться, понадобилась пара минут.

Круглая арена с дощатым покрытием в бурых пятнах была огорожена металлической сеткой в три, приблизительно, человеческих роста. За сеткой виднелись напряженные человеческие хари.

– Слышь, шавка, – сказал воняющий тухлым служитель, ткнув Рамона палкой в бок сквозь прутья подвижной клетки.

– По сетке ток пущен, не вздумай кидаться.

Рамон даже не огрызнулся. На его уши свалился механический голос:

– Первый сегодняшний бой. Справа – кобель, ищейка, черной масти, кличка «Жандарм». Слева – сука, северная сторожевая, чепрачной масти, кличка «Рыжая». Оба – оборотни. Делайте ставки, господа.

Хари завыли и заревели. В их реве Рамон не разбирал ни одного членораздельного слова.

Вдалеке – на другой стороне арены – хлопнула дверца.

Рамон не столько увидел, сколько учуял. И осознал то, что все это время как-то само собой пролетало мимо ушей и никак не могло уложиться в голове.

Теперь, когда вокруг души выстроилась сколько-нибудь годная защита, он мог чуять что-то, помимо мертвечины. Пахло неопрятными ранами и псиной. Пахло пыльной шерстью, слезящимися глазами, давней усталостью. Пахло болью и не рассуждающей злобой.

И сквозь все это пробивался тонкий запах суки, любви, союза, родного.

Рамон в ужасе заметался по клетке. Он понял, он оценил всю подлость замысла мертвяка, всю человеческую подлость – теперь он был всей душой согласен с определением кота: «Отрава». Потому что невозможно было драться с сукой, насмерть драться с сукой. Невозможно было нарушить святейший закон собак – Кодекс Стаи, растворенный в крови, впитанный с молоком матери.