Последняя нота

Ночью они любят чесать спины о днища кораблей,а потом по воде за кораблем тянется мерцающий след, который искрится и переливается драгоценными камнями – это осыпаются в воду чешуйки зверя-рыбы…»

Он говорил и говорил. Вечер плавно перетекал в ночь. На небе распустилась луна, проклюнулись звезды; по листве деревьев пробегали серебристые сполохи – это засветили фонарики ночные гусени; а рассказ все продолжалась, слова плавно лились и растекались по двору, завораживая окружающих. На меня накатила безмятежность, я растворялась в звуках голоса, понимая, что море – это не свалка, а вода, много-много воды.

Это знание было странным волнующим и пахло как-то по-особому. Мне даже показалось, что вокруг нас плещется море, такое же черное как внезапно прорезавшаяся тоска по бескрайней воде.

«Говорят, что души моряков, погибших в море, превращаются в прекрасных белоснежных птиц. Их называют морянками и живут они только над морем и нигде больше…»

В этом месте я неприлично расхохоталась, вспомнив грязных уродливых чудовищ со свалки.

Мой смех развеял наваждение и люди, словно проснувшись, стали суетливо прощаться и торопливо покидать праздник, будто им вдруг стало невыносимо стыдно за то, что они повелись на моряцкую байку.

В ту ночь мне опять приснилось море. Но на этот раз не бесконечный мусор, а синяя вода от одного края неба до другого. Морянки носились над водой, все еще грязные, словно только что прилетели со свалки. Они что-то злобно кричали друг другу. Во сне я поняла, как глупо моряку становиться птицей – птица улетит на свалку.

Вот зверем-рыбой, другое дело. Рыба, понятное дело, на свалке жить не будет, потому, что умрет. Море пахло волнующе, свежо и дразняще. Его аромат ускользал от меня, не давался в руки, словно боялся, что я запру его в темной шкатулке, и никто в мире не узнает, чем пахнет море.

***

Утром Юрши не стало. В доме остался запах грусти – кислой капусты и уксуса, к ним примешивалась печаль – острая и пронзительная, как разрезанная луковица.

– Он ушел со своим дядей, – сказал мне Юршин отец. От него пахло мокрым железом – тревогой. – Даже с матерью не попрощался, засранец! Она с постели не встает, лежит, плачет! – Отец тяжело вздохнул, глянул мне в глаза и сочувственно спросил: – С тобой тоже не попрощался?

Я сглотнула ком в горле и мотнула головой:

– Не попрощался.

Отец снова вздохнул и неловко тронул меня за плечо. Резко повеяло тмином – сочувствием.