Луковица

В его ментальном подполе вообще сплошь мертвецы.

- Ни одного, - ответил Ролан, отправляя в рот последнюю картошку. - Я живу в квартире.

* * *

В его квартире всего два помещения, если не считать прихожую, похожую на чулан, и ванную, похожую на чулан с унитазом и душевой. В кухне едва можно повернуться, в спальне приходится протискиваться между кроватью и комодом к двери и между кроватью и книжным шкафом — к окну. Впрочем, это удобно. Лежа на постели, можно, протянув руку, брать книги с полки. Ролан наугад вытянул одну, прекрасно зная, впрочем, что ему попадется.

«Сёртицея» Лесли Мэджета. 1952 год издания, Лондон.

Мэджет был его рецидивом. Дорого стоил его нервной системе, оттолкнул от него последних друзей и знакомых. Создал ему репутацию сумасшедшего. Привлек к нему внимание полиции, по счастью, краткосрочное. Мэджет забрал у него Барбару.

После того старого срыва он уже потерял Барбару. Просто потому, что потерял интерес к жизни. Первое время она еще как-то пыталась его расшевелить, но Ролан в те дни не был не то, что мужчиной — просто человеком.

Он не был даже куском плоти. Оголенный нерв, вот что он был такое. Никакая любовь, ни земная, ни небесная, не способны были его исцелить.

В древнегреческом языке любовь обозначают сразу четыре слова: эрос, филия, строге и агапэ3. Барбара перепробовала все, а потом она ушла. А в 1956 году вдруг появилась на его пороге.

Он нашел для нее Мэджета. И тело подружки, Люси. Ролан попытался вспомнить, что же почувствовал, узнав, что Барбара променяла его на женщину.

Кажется — ничего. Он вообще в те годы ничего не чувствовал.

«Душа Диксона парит в безвоздушном пространстве. Ее окружают яркие звезды и мерцающие планеты. Ее окружает нездешний свет.

- Я иду к тебе, - говорит Диксон. - Я иду к тебе.

Свет меркнет».

Мэджет был неплохим писателем. Человеком, впрочем, отвратительным, а это куда важнее.

Зазвонил телефон в прихожей. Ролан нехотя поднялся, положив раскрытую книгу обложкой вверх, сполз с постели — после сеансов его долго еще не покидала слабость — и вышел из комнаты.

Чтобы дойти до телефона, потребовалось два шага.

- Вы в порядке, Эйтли?

Доктор Костнер.

- Да, доктор.

- Мне показалось, вы были не в себе, - тень сочувствия прозвучала в голосе, но то было сочувствие вживленное. Костнер словно бы проводил хирургические операции по имплантации в себя нормальных человеческих чувств. Это вызывало неприятные ощущения.