Молчание Сабрины 2

Сперва тонкий коврик шевельнулся и поднялся горбом. А затем отполз в сторону, отброшенный дощатой крышкой. Неприметный засов был незадолго до этого (еще перед ужином) предусмотрительно отодвинут в сторону чьей-то не находящей себе места, босой и очень ловкой ногой.

Из люка вылезла черная, в лучших традициях мрачных драм и темных закоулков, тень. Она была в тонких черных перчатках и босиком – башмаки остались где-то внизу – под фургоном: тень не могла позволить себе оставить следы. Закрывать за собой крышку она не спешила: вдруг придется спешно убегать.

Требовалось подготовить путь к отступлению, и тень привязала к уголку коврика длинную прочную нить.

Покончив с нитью, незваный гость огляделся.

– Эх, если бы я мог подождать с тобой до завтра… – пробормотал он. – Все было бы проще. Не нужно было бы никуда пробираться. Но нет. Работа стоит… Нельзя тратить время – каждая минута на счету… – и едва слышно добавил: – Мерзость…

Гуффин с сомнением глянул на письменный стол.

– Ты бы не стал это держать там, верно? Ты бы спрятал это подальше… Как в старом скорбнянсе…

Усевшись в хозяйское кресло, Гуффин развалился в нем поудобнее и закрыл глаза.

С глаз долой, из сердца вон,

Погашен пыл, умерен тон,

Тот дом, где вместе были мы,

Где жили, ссорились, любили,

Горит.

Гуффин открыл глаза, и поглядел в ту сторону, куда указывал палец: под хозяйскую кровать-полку. Манера Улыбаться покачал головой: под кровать – это не с глаз долой, это едва ли не под самый нос.

Шут снова закрыл глаза, представил себя на месте хозяина фургона и ткнул пальцем в другую в сторону. Продолжил напевать:

Угольно-черный там фургон,

Везет тебя в твой вечный сон,

Грохочет по камням, дрожит.

В нем, будто живо, тело, но оно –

Не спит.

И снова нет. Камин. Существуют, разумеется, личности, которые устраивают из дымоходов и каминов тайники, секретные ходы и прочее, но это было бы как-то уж слишком… аристократично для хозяина балагана. Еще одна попытка…

С глаз долой, из сердца вон.

Кладбищенский гремит фургон.

Увозит в ночь, увозит прочь

Тебя он с глаз долой моих,

Но сердце…

Так…

Болит.

Гуффин с сомнением глянул на полку, уставленную чемоданами, будто на вокзальной камере хранения.

– Слишком очевидно… Ты же не можешь настолько не ценить то, что тебе досталось, чтобы… Или можешь?

Гуффин вышвырнул себя из кресла. Нюх вел его к чемоданам. Один за другим шут принялся быстро стаскивать их на пол.