Гранатовый сок

Хотя бы пару часов. И поесть. Да что там. Хотя бы чаю горячего! Мне так холодно. Кажется, я простудилась, меня трясёт. Но времени простужаться нет.

Ни шагу назад!

Господи, помоги нам!

11 августа 1942 г.

Сталинград».

«Уже два месяца прошло. Когда же это закончится… Иногда мне кажется, что отсюда только один выход. Стыдно сказать, но вчера ночью я даже просила Антона забрать меня к нему. Потом я уснула, наверное. Потому что он привиделся мне и сказал строго:

– Света, а как же живые без тебя? – и повторил несколько раз.

– Рано тебе. Рано. Рано. Рано. Прекрати.

Он ведь прав. Ему я помочь не смогла, но другим ещё могу. Нужно собраться.

17 сентября 1942 г.

Сталинград».

«О Боже, я в плену. Меня везли куда‑то долго‑долго. Тут вместе со мной ещё много наших. И солдаты, и медсёстры. Они пытались с нами говорить, но я ничего не понимаю на их языке. Это не немецкий точно. Значит, не немцы. Но кто они такие, и что им от нас надо?

Нинка говорит, что нас скоро убьют. Таких, как мы, в живых не оставляют.

И даже не пытают, как нашего командира. Зачем им пытать медсестёр. Просто привезли в одной куче всех живых, не разобравшись. На ночь кинули здесь, в камеры. А на рассвете расстреляют.

Ещё Нинка говорит, что это самое лучшее, что может быть в нашей ситуации. Страшнее смерти – только позор. Нашу соседку, молодую медсестру, вечером увели куда‑то. А привели обратно через час голую, обмотанную одной грязной тряпкой, всю в крови и слезах. Она то ли задыхалась, то ли плакала.

А через несколько минут умерла. Отмучилась, бедная.

Если они придут за мной, то я не пойду. Пусть лучше сразу расстреляют. Прощай, милый дневник. Наконец‑то я снова увижусь с моим Антоном…

25 сентября 1942 г.

В плену».

«Смерть смотрела мне в глаза, дышала в лицо, но так и не забрала. Отвернулась с отвращением. Я понимаю её. Я сама не могу больше смотреть на себя без отвращения… Господи, если ты ещё слышишь меня… прошу, забери!..

А он… Он ведь сказал мне тогда… Что он сказал… Дай бог памяти… Он сказал: “Красота не должна умирать.

Красота должна жить вечно”.

Да, точно.

Он был такой аккуратный. С иголочки одетый. Будто бы не на войне, а на каком‑нибудь празднике. Будто бы у них тут бал, а не пыточная.

Два нерусских офицера. Я стояла перед ними голая, дрожа от холода и стыда. Я сопротивлялась, но их солдаты меня всё равно раздели и привели сюда. В комнате было темно. Только тусклая настольная лампа горела на столе красноватым светом.