Полнолуние для Магистра

Иногда джентльмены, обирающиеся в малой гостиной, позволяли себе бокал-другой бренди, рюмочку шерри, старого хереса либо ликёра, не отягощая себя при том вызовом прислуги. К тому же, разговоры здесь велись порой не предназначенные для чужих ушей, а граф желал, чтобы гости чувствовали себя свободно, особенно если разговор принимал яркую политическую окраску. Обязанностью дворецкого было обеспечивать в такие вечера полную приватность; а уж следить, чтобы винный шкафчик не пустовал, после, в свободное от визитов гостей время.

Поэтому сейчас он спокойно нажал на одну из розеток на дубовой панели, дождался, когда та отъедет в сторону, и вытащил из коллекции разнообразных бутылей одну, со старым добрым скотчем[1]. Проглядел на свет уровень, как бы колеблясь: пора заменить бутылку или нет?

Осторожно вытащил пробку.

Не для того, чтобы кощунственно и простецки припасть к горлышку, как могло бы показаться стороннему наблюдателю. А просто поднёс пробку к уху.

Потому что в кусочке пористого дерева была припрятана горошина подслушивающего амулета.

Абсолютно, впрочем, безвредного для лордов-политиков, разбалтывающих в этой комнате государственные тайны, ибо была настроена хитроумным дворецким на комнату другую, соседнюю. И разговоры, звучавшие в хозяйском кабинете, ушлая горошина не передавала каким-то шпионам и врагам Короны, а лишь усиливала звук по желанию того, кто её установил.

Лишь безопасности хозяина ради. А то ведь… бывали случаи, что, надолго запершись в кабинете или спальне, да ещё в мрачном расположении духа, благополучные и процветающие с виду джентльмены пускали себе пулю в лоб.

Подобных неожиданностей Барри не желал, от лорда Оливера видел только добро, а потому – периодически следил, чтобы пробка с заветной горошиной исправно кочевала из очередной опустевшей бутылки в новую, непочатую. Для своего же спокойствия.

Вот оно и пригодилось.

***

Редко случалось, чтобы старый дворецкий жалел о каком-то своём поступке. Но сейчас, когда сердце его трепетало от внезапной жалости к хозяину, он готов был малодушно избавиться от злосчастной пробки и ретироваться подальше, лишь бы не слышать полного горечи знакомого голоса.

– Она отшатнулась от меня. Не явно, нет, но в её глазах я прочёл узнавание и страх, да, страх… И отторжение. Не может же быть, чтобы на её месте оказалась какая-то безродная девка из другого мира, не может! Или и в самом деле – может? Да, я видел своими глазами: от ауры Ангелики почти ничего не осталось.