Сороковник. Книга 2

… Да они обжигают! И вот он уже с силой вдыхает – да что там, вдувает в меня этот жар, как будто я утопленница, а он делает мне искусственное дыхание «рот в рот». Огонь растекается из лёгких по всему телу, до кончиков пальцев на руках и ногах, даже до кончиков волос. У меня даже в голове искрить начинает. И я нахожу в себе силы замахнуться…

Вот сейчас я тебе. Так коварно воспользоваться моей беспомощностью! Хоть бы смотрел, куда укладывает, мне этот корешок уже полспины провертел!

Он поспешно откатывается в сторону.

Лежим мы, оказывается, средь высоких ракит, на берегу какой-то речушки; башня осталась где-то вдали. Это зачем же он меня сюда допёр, муравей трудолюбивый? А, на сухое чтобы уложить. И, как гуманист, тотчас принялся приводить в чувство. Хорош метод, ничего не скажешь. Хоть и эффективный.

– Всё, солнце моё, всё! – Он уворачивается от второго шлепка. – Вижу, что подействовало. Бить-то зачем?

– Ты что себе позволяешь? – напускаюсь на него. И чувствую, что губы и щёки до сих пор пылают.

Голова немного кружится – явный небольшой передоз. – Ты… ты вообще что тут устраиваешь?

– Вывожу тебя из комы, – гордо сообщает он. – Это у тебя переход столько сил оттянул, я понял. А ты приняла меня за насильника? Дорогуша, – усаживается, отряхивает налипшие сухие травинки. – Успокойся, со мной всё только по обоюдному согласию. Вот сейчас ты совершенно добровольно мне ответишь, как сюда попала. И не юли: то, что ты прошла через портал, я уже вычислил.

К тому же, я закачал в тебя немало и уже хотя бы за это достоин откровенности.

– Чего закачал?

– Энергии, чего же ещё? Ты ж почти пустая была. А у меня свои способы делёжки. Всякие там кольца-шмольца – хорошо, но горячий поцелуй – самое действенное. Кстати о кольцах…

И не успеваю я сообразить, что к чему – легко стягивает с моего пальца колечко дона. Рассматривает, поворачивает камнем к солнцу… к солнцам. У него изящные кисти музыканта, а профессиональной прокачки бицепсы и трицепсы не огрубляют, но вместе с лёгкой синевой небритых щёк и мужественного подбородка лишь добавляют брутальности и шарма.

Что-то в его лице меняется.

– Так ты – наша, – радуясь, как ребёнок, говорит он. – А я ведь почувствовал не так давно что-то знакомое… Наша. И двое детишек у тебя. – Он улыбается. – Ну, прости. Знал бы – отнёсся с большим почтением, плед подстелил бы, чтобы на сырой земле не лежала.