Nский треугольник

Станислав остановил механизм, провел ладонью, проверяя — верно ли совместились символы, нет ли где зазора, превращающего рисунок в беспорядочный набор линий. Два.

Третий столб повернулся с такой легкостью, что Станислав даже слегка перекрутил его. Вернул назад, медленно и осторожно совмещая линии, и едва сдержал рвущееся с языка ругательство: линии не сходились. Кто бы их ни резал, он явно или не знал о тонкостях, или просто торопился. В таком виде обережный столб оставался не более чем раскрашенной узорами деревяшкой.

Ленски обернулся к воротам: вокруг Петровича змеиными кольцами расходились полосы кадильного дыма, призрачное воинство раз за разом отходило от ворот, но вечно это продолжаться не будет. И слишком долго — тоже не будет. Станислав перевел взгляд на несходящиеся линии. Обережное дерево не терпело ни брани, ни касаний железа. Возможно, изготовляющие их плотники и не придерживались дедовских методов, но здесь и сейчас — ритуал уже был запущен и вмешиваться в него неположенными словами или действиями было нельзя. Мелки остались где-то за дымной полосой на городской скамейке, и под рукой остался только один материал. Станислав достал из чехла ритуальный нож и примерился. Вида крови он никогда не боялся, но идея наносить раны самому себе всегда казалась ему до абсурдности дикой и противоестественной. Невозможной. Но на крови строилось слишком много ритуалов, и с личными заморочками приходилось как-то бороться. В результате Ленски всегда очень хорошо точил ритуальные ножи, так что и резать ничего не надо — достаточно коснуться и самую чуточку надавить, чтобы пальцы пронзило знакомым, но оттого не менее неприятно дергающим ощущением расползающейся кожи. Станислав скривился, стараясь не смотреть на окрашивающиеся красным и подрагивающие пальцы, и резко крутанул в руке нож, ловя разбегающиеся капли, так чтобы ни одна не коснулась земли.

Дерево охотно впитывало алое. Линии ложились сквозь щель механизма, тонкие, но даже более надежные, чем прорезанные изначально.

Столб наливался силой — быстрее и легче, даже не требуя катренов, которые Станислав все равно упрямо читал, ощущая, как через пульсирующие болью пальцы будто протягиваются нити, связывающие его со всем обережным кругом. Теперь он знал круг, а круг знал его, как если бы они вместе творили ритуалы от самого его рождения. Возможно, по-настоящему круг рождался только сейчас.