Nский треугольник

Другой плиткой выстлали старый вокзал, прорывался сквозь граффити и строительные леса колокольный звон, изгибались не предусмотренные никакими архитектурными планами улочки, жили и умирали люди, которые знали — видели — хотели оставить этот город не тем, чем он был прежде. Город жил. И среди стекол и битого кирпича цвели яблони.

Станислав держал его — и ему казалось, он чувствует, как город отзывается в кончиках пальцев, тянется вдаль, переговаривается и вспоминает — так много всего, что еще не было туманом, будто молодая трава над сухой сбитой землей, и не угадать — прорастет ли она полем, превратится в лесную опушку или вовсе исчезнет под масляной чернотой битума и асфальта.

И туман оттек от него, сбился неровными клубами за неведомо кем начертанной границей, но вновь потянулся к ней, изыскивая щели и бреши.

Вперед-назад. Туман накатывал морскими волнами, разлетался отдельными клочьями и возвращался снова. Нет скалы, которую бы не сточили морские волны. Нет щитов, которые будут стоять вечно.

Секунда. Минута. Час. Вечность. Станислав не чувствовал, сколько прошло времени, только все яснее осознавал — они не выдержат. Туман не остановится, пробьет возведенные ими стены, раздавит город, как кораблик, спрятавшийся за бутылочным стеклом. Чтобы не быть раздавленным волнами, корабль должен взлететь над ними. Станиславу казалось — он видит, там, над головой, сквозь туманное марево пробивался свет. Брешь, в которую мог выскользнуть утянутый туманом на глубину город. Нужно только дотянуться… хотя бы кончиками пальцев. И он потянулся — привстал на цыпочки, стараясь уцепиться за край разрыва — и за ним потянулись магистрали улиц, щебет студенческих голосов, мягкий перезвон колоколов и гудки поездов.

Яркий солнечный свет ударил по глазам, ослепил и обжег, и тут же, будто вторя ему, со всех сторон взвился туман. Станислав не успел. Ставший на миг таким непрочным щит треснул, туман моментально ввинтился, впился в прорехи, расширяя их, вцепился в плоть. Станислав кричал и не слышал собственного голоса.

…пальцы дрожали. Деревянная стрелка почернела и обуглилась, и едкий, пахнущий лаком дым стирал буквы со спиритической доски. Пальцы болели — и холодное серебро расплавляющихся колец и браслетов текло по ним, вплавлялось в кости и выжигало на дереве доски бесконечное «Мы здесь!».

Мы — город, мы — память, мы — здесь. Здесь! Здесь!

Стрелка рассыпалась угольками, а доска треснула ровно посередине.

…веревка расползалась в ладонях.