Элина в деревне оборотней

Её опустили на землю — не слишком аккуратно, но не бросили — уселись сверху и принялись обматывать запястья верёвкой.

— Помогите! — успела выкрикнуть Элина до того, как ей прижали голову к земле коленом, не давая сделать вдох. Она задёргалась, понимая, что жизнь повисла на волоске, заелозила по земле гусеничкой и замычала прямо в опавшую хвою. Неизвестный оценил её активность, ослабил нажим и сдёрнул мешок с головы, позволяя набрать воздуха в лёгкие.

Напрасно Элька вертела головой, рассмотреть лицо похитителя у неё не получилось: в лесу было так темно, что даже очертания близрастущих деревьев различались с трудом.

Преступник правильно распознал её намерения и не дал ей возможности взбрыкнуть снова, навалившись всем телом и зажав рукой рот. Как будто мысли прочитал...

— Послушай, — проговорил он ей на ухо, — я понимаю, ты напугана и плохо соображаешь. Но постарайся услышать, что я сейчас тебе скажу.

Элька замычала в чужую ладонь и даже исхитрилась немного прихватить палец зубами — больше облизала, чем укусила, чем вызвала ехидный смешок у похитителя.

— Я не хочу причинять тебе вред или делать больно. Ты могла бы пойти со мной добровольно, — на этих словах Элька взвыла приглушённой пожарной сиреной, — но, как я понимаю, не пойдёшь. Поэтому мне придётся тебя нести. Сделать это можно разными способами, — чужое дыхание неприятно щекотало ухо и заставляло ёжиться, — на руках, если будешь сидеть тихо, или в зубах — но уже в мешке.

В зубах! Элина вычленила самое главное в речи неизвестного. В зубах! Это означало, что на спине у неё сейчас разлёгся оборотень, который украл её с одной единственной целью — продолжить род, как предупреждала Алевтина Степановна. Сама она не местная, заступиться за неё некому, обещаниями ни с кем другим не связана — следовательно, являлась для свободного оборотня идеальным кандидатом в пару… Да ещё по глупости вышла вечером за забор и сама себя на блюдечко положила.

И вроде бы должны были сейчас все её поджилки трястись от ужаса и страха перед неизбежным, но нет же — внутри вместо сковывающего оцепенения разгоралась чистая, холодная ярость, которой впору было гасить любой, даже самый сильный пожар волчьей страсти. А тут и страсти-то никакой не наблюдалось, один лишь трезвый расчёт. На дурака, ага. Вернее, дурочку.