Внучка берендеева: Второй семестр

Говорят, магия на нее не действовала. К рассвету она разрешилась. Девочкой. Крупной. Здоровой. А сама и отошла, будто жизнь свою дочери передала.

Длинная у него сказка выходит, но слухаю и дышать боюся, а ну как оборвет недосказанною.

- Горевал боярин, потому как и вправду жену свою любил. И любовь эту на дочь перенес. И страх, что и ее потеряет. Окружил свою Яснолику заботой, самолично нянчился, пусть и шептались, что негоже мужику с младенчиком возюкаться. Да только никому он не мог доверить дочь свою, единственную отраду.

Нет, мог бы, верно, жениться. Не стар был. И невест сыскал бы, будь на то охота. Соседи-то заговаривали, только он боялся, что не полюбит новая жена Яснолику. А если и другие дети родятся? Не желал он иных, кроме дочери. Растил. Пестовал. И слышать не желал, о чем шепчутся…

Елисей глаза открыл.

Обыкновенные, человеческие, разве что, если приглядеться, видны в них золотые искорки.

- А люди и рады говорить… мол, боярин волосом светел, и у боярыни был, что мед вересковый. Так в кого Яснолика чернявой уродилась? И глаз у нее недобрый, зеленый, болотный.

И кошки от нее бегут, и собаки страшаться. Одни лишь волки, в которых волчата поднялись, руки лизать готовы. Ходят за дитем серою свитой, оберегают. И боярин в том не видит дурного. Мол, значит, так оно и надо. Зверь – не человек, добро помнит. Как бы там ни было, но росла Яснолика. И выросла красавицей редкостной. Пятнадцатый год ей пошел, когда в краях тех случалось царю-батюшке проездом быть… редкий гость.

- Иного гостя… на порог… пускать… не стоит, - ясно, хоть и вымучивая каждое слово, произнес Елисей.

- Верно. Да только кто ж знал, - Ерема подхватил брата под плечи. – Сядешь?

Елисей кивнул.

- Ему бы полежать часок, так ведь не вылежит, неугомонный. Садись… и кровь оботри, на вот, - он вытащил из кармана холстину. – Потом вместе спалим.

Елисей перекатился на бок, потом поднялся, тяжко, опираясь на дрожащие руки.

- Приглянулась царю красавица-Яснолика… так приглянулась, что вовсе голову потерял.

- И совесть, - добавил Евстигней.

- Совесть он еще раньше потерял, - Егор впервые раскрыл рот и кулаки стиснул.

Ох, крамольные то беседы, негоже царя хулить… но со всей крамолы, мною слышанной, сия не самая страшная.

- Конечно, если бы любовь случилось, если бы взял он ее в жены перед Божиней и людьми, никто б и слова не сказал. Да только какая любовь? Кто она? Дочь захудалого боярина, у которой за плечами из приданого – воз мягкой рухляди да полдюжины волков.