Зовите меня Бес!

Его словно накрыло чем-то черным, основательно накрыло, и даже звуки доносились отдаленно-приглушенные, будто сквозь густой туман или дым, который был не вокруг него, а в нем самом, словно Тирион наелся сажи. Ему хотелось бы хихикнуть от осознания столь странного факта или съязвить — но и этого он тоже не мог сделать и был недоволен этим. Но даже это недовольство быстро прошло. Осталась только тьма — черная тьма внутри него и снаружи.

Телу стало не так скверно — исчезли сухость во рту и нытье в желудке, как и зуд от местных ядовитых растений; пропала дикая боль в ногах.

Было еще кое-что непонятное — кроме черного дыма и мыслей о нем. Широкое плечо, на котором, покачиваясь, он почему-то висел большую часть времени, могло бы принадлежать гному, которого когда-то, очень давно, кажется, звали Двалином, если бы этот молчун решил с чего-то тащить его на закорках.

Тириону было хорошо… Было бы еще лучше, если бы ему вовсе перестали задавать какие-то вопросы, на которые он не мог и не хотел отвечать. Или не знал ответа, даже не мог подобрать острого словца отшутиться, что пугало его еще больше, и он опять погружался в свой черный дым беспамятства, где не было ничего: ни гномов, ни вопросов, ни ответов. Временами он все же что-то пытался сказать, и губы его шевелились, но ему не было слышно ни звука — словно все осталось там, во внешнем мире, где его продолжали теребить, а он не мог ответить, и с каждой прожитой ночью эти голоса звучали все тише и тише.

Они переставали казаться знакомыми, но это тоже было важным лишь первое время. Потом то, что он не мог различать их, ужаснуло его на краткий миг. Но и этот миг прошел, оставив после себя только грусть. 

Когда и эта грусть растворилась в черном дыме, осталось покачивание из стороны в сторону при свете, налитая в рот ложка-другая затхлой воды после и еще более тяжкое забытье, когда темно.

Тогда с ним кто-то разговаривал, кто-то незнакомый, но все понимающий, и этот тихий внутренний наговор становился все громче, а наружные шорохи, в которые превратились голоса, знакомые прежде, исчезали окончательно.

Пока однажды ему не стало больно. Очень больно. Он привык терпеть боль, но ласковый дым защищал его от всех бед, и Тирион расслабился, а теперь дым внезапно предал его.