Хозяйка серых земель: Люди и нелюди

- Кто ты такой? – играть в вежливость Евстафию Елисеевичу надоело. Он поерзал, пытаясь приподняться, но понял, что предательское тело, спутанное паутиной медицинских заклятий, не послушается. Оно и вовсе не тело – бревно неошкуренное.

И вид у познаньского воеводы для этакого вопросу несоответствующий.

В постели.

Простынька накрахмаленная, одеяло в цветочек, для пущей радости пациентов-с, которые от приливов радости на поправку идут со страшною силой. В пижаме полосатой, будто роба тюремная.

- Гавриил… можно, Гаврюша, - Гавриил потупился.

Ласково к нему и вовсе не обращались, разве что матушка, но давно, до того, как объявился в доме ее тот, о ком Гавриил старался не вспоминать.

- Гаврюша, значит, - со странною интонацией произнес Евстафий Елисеевич. – И откуда ты, Гаврюша, взялся на мою голову?

- С Серых земель.

И замер.

Люди не любили про Серые земли слушать. Боялись. Причем боялись всего и разом, не делая различий между тварями опасными и людьми обыкновенными, которых угораздило появиться на свет в этаком неподходящем месте.

Евстафий Елисеевич, впрочем, повел себя прилично.

Не шарахнулся.

И крестом не поспешил осенить опасное создание. Напротив, появилось в блеклых глазах его нечто этакое, что Гавриил принял за любопытство.

- И что ж ты так далеко от дома делаешь, Гаврюша? – произнес Евстафий Елисеевич, мысленно кляня себя за глупость.

Сумасшедший?

Может, слегка и не в себе, однако же паренек непрост, весьма непрост… сумел же он пробраться, что в управление, что в госпиталь… и в палату вошел так, что Евстафий Елисеевич не услышал, и в кабинете тогда…

- На волкодлака охочусь, - признался Гавриил.

- На волкодлака… охотничек, значит…

- Ага, - Гавриил, поняв, что из палаты его гнать не станут, осмелел настолько, что взялся за стульчик, который к кровати Евстафия Елисеевича подвинул. – Я же говорил…

Евстафий Елисеевич, не знал, плакать ему аль смеяться.

- Помню-помню… болел ты часто… и вот что мне с тобою, Гаврюша, делать?

- Не знаю.

- От и я не знаю.

Услать бы его.

А еще лучше – запереть, суток этак на пятнадцать, для душевного спокойствия Евстафия Елисеевича, и собственной, Гавриила, безопасности. Но навряд ли он полицейского наряду дожидаться станет, выскочит за дверь, и ищи его по всему Познаньску, героя этакого. Да и была еще одна причина, которая удерживала познаньского воеводу от правильного поступку.