Хозяйка серых земель: Люди и нелюди

В причине этой он стеснялся признаться и сам себе: уйдет Гавриил, недоразумение это, и останется Евстафий Елисеевич наедине с собственными тяжелыми мыслями, сиделкой да «Светскою хроникой».

- Садись, что ли… вместе думать станем, - Евстафий Елисеевич поднял вялую руку, на кресло указав. – И не молчи, Гаврюша, не молчи… раз уж явился, то сказывай.

- О чем?

- А обо всем и сказывай… с самого начала.

- С рождения, что ли?

Евстафий Елисеевич прикинул, что время сейчас послеобеденное, а значится, по нынешним распорядкам, которые он успел изучить за последние дни, положен пациентам тихий час.

И не сунется без вызова сиделка, не говоря уже о медикусах и не в меру заботливых родственниках.

Время это следовало использовать с пользою…

- С рождения не надо, - великодушно разрешил он, подозревая, что когда-нибудь Гавриилову историю придется выслушать, но не в этот день. – Начинай с волкодлака..

-…ночь… а вдоль дороги – мертвые с косами стоят! – гулким шепотом рассказывал белобрысый паренек с серьгою.

Серьга была солидной, с камнем, который весьма зловеще поблескивал в полутьме зала. – И тишина…

Паренек сидел на полу, на циновке, котору постелил сам, аккуратненько разравнявши.

Ноги скрестил.

- И чё?

- А ничё! – огрызнулся он на наглеца, посмевшего влезть в историю с вопросом. Зря что ли паузу тянул, атмосферу нагнетая.

Нет, про атмосферу-то Баклажка, нареченный при рождении Гуцем, но имя свое потерявший вместе с полком, откудова дезертировал с полгода тому, не снеся тяжести военного бытия, ничего не знал.

Затое рассказывать умел красиво, с душой.

Привирал немного, но так для пущего драматизму.

Впрочем, о драматизме Баклажка тоже имел весьма смутное представление.

Он сплюнул в огонь, отер рукою рот и продолжил.

- Ну я сразу скумекал, что покосы у них…

- В снежне-месяце? – не унимался криворотый разбойник, внешность которого весьма соответствовала роду занятий. Был он покрыт шрамами и коростой, волохат, вонюч. Вонь Евдокия ощущала и на расстоянии, а те, кому случалось сесть рядышком, и вовсе кривились, морщились, да не смели делать замечаний.

- Так то ж мертвяки! – Баклажка не собирался соступать с изначальной версии. – Им, что червень, что снежень… у них все не как у людей…

Евдокия вздохнула.

Сколько она тут сидит? Час? Два? Казалось, вечность целую, вон, даже пообвыклась немного. Не то, чтобы страх утратила вовсе, остался он, но прошла и немота, и дышалось уже вольно, и более того, любопытственно стало.