Хозяйка серых земель: Люди и нелюди

Мало того, что ходить повадился, орать, людям живым беспокойствие учиняя, так еще и словеса какие-то хитромудрые использует.

- Сиськи у нее трясутся.

- Да? – все взгляды обратились к Яське, которая скрестила на груди руки.

- И ничего они не трясутся! – возмутилась она.

- Горят ланиты… и робостью твоей моя душа смятенна, летит навстречу…

- И-идем, - велела Яська сдавленным голосом. – А то это надолго… он… он…

- Яська! – донеслось в спину. – Дай уже мужику! Ишь как, бедолажный мается, небось, ни о чем, окромя твоих сисек, думать не способный…

- П-придурки…

По лестнице она поднималась бегом.

И дверь открывала ногой, и этакая вольность дому не по нраву пришлась. Он, дом, охотно избавился бы от наглой девки, которая по глупости, не иначе, решила, что и вправду хозяйкой тут, но дому запретили.

И он ворчал.

Скрипел.

Ставил подножку порога, но девка через него переступила решительно, и вторую за собой втянула. А перед Сигизмундусом дверь и захлопнула.

- Только для женщин, - сказала она, когда тот вежливо постучал.

На его счастье – не ногой, ибо от него подобного хамства дом точно не стал бы терпеть

- А мне что делать?

- А что хочешь, то и делай, - мстительно произнесла Яська и ладонями по лицу провела.

Она не села – сползла по ледяной стене, по роскошным некогда шелкам, расписанным павлиньими перьями. Они сохранились, и шелка эти бирюзового колеру, и перья, но потускнели. Не выцвели, выцветают цвета иначе, но просто сделались вдруг… Евдокия поняла, что нет у нее подходящего слова.

- Как же меня все достало…

Сигизмундус топтался у комнаты, не решаясь уйти.

- Все это…. – Яська пнула прехорошенький кофейный столик. И зазвенели фарфоровые чашечки, скривились пастушки на них, а у овечек, кучерявых, игрушечных овечек, выписанных по канонам давно минувшего времени, глаза полыхнули красным.

И Евдокия поежилась: овечки явно следили за нею.

- Так это… - Сигизмундус вновь постучался. – Мне бы…

- Соседняя комната свободна, - устало произнесла Яська. – Если не забоишься…

И тише, уже для Евдокии, добавила:

- Наши наверх подниматься страсть до чего не любят.

Чуют, что тут… неладно.

Хорошее слово.

Неладно.

В Цветочном павильоне, помнится, тоже было неладно, но неладность эта ощущалась едва-едва. Здесь же чувство было мощным.

Хотелось убежать.

Немедленно И не важно, куда… главное, чтобы не видеть больше ни комнаты этой, ни овечьих красных глаз, ни пастушек, лица которых донельзя напоминают Богуславино.

Мерещится.

И нервы на пределе.