Хозяйка серых земель: Люди и нелюди

- Экая… сытная… ничего, девка, опосля поговорим… через денек-другой…

Он повернулся спиной и разом преобразился – сгорбленная кривоватая фигура.

- Не слушай… дурной человек… зазря его Шаман к себе взял. Пожалел… Хлызень всем баил, что на каторгу его по оговору спровадили, а он сбег…

Казик усадил Евдокию на лавку.

- Пока Шаман в силе, Хлызень только и будет, что пузо дуть… а самому, небось, в глаза ежели, то забоится… кашу будешь?

Евдокия покачала головой. Лучше уж потерпеть, чем оставаться в этой вот зале наедине с Хлызнем.

Он лег на лавку, натянул одеяло по самую макушку, да все одно Евдокия знала – не спит.

Вслушивается.

Ждет.

И не упустит момента, чтобы ударить. Не из обиды или злости, но потому, что может ударить.

- Не боись, - Казик понял верно. – Я отсюдова не пойду. Яська будет недовольная, ежели чего вдруг… туточки каша есть еще. Была. Будешь?

И Евдокия кивнула.

Будет.

В конце концов, что еще ей осталось? Есть и ждать… точнее, ждать, но с едой ожидание легче проходит.

Яська шагала быстро, широким мужским шагом, и руку держала на рукояти револьвера, этак, демонстративно. Пожалуй, что на Сигизмундуса сия демонстративность могла бы оказать впечатление, а вот Себастьяновы мысли были вовсе не о разбойнице.

Евдокия.

Не стоило бросать ее.

Но и вдвоем не повели бы… и остается верить, что Яська сдержит слово… ее здесь побаиваются, хотя и страх этот смешан с толикой раздражения… и значит, не только, не столько ее, сколько Шамана.

Тот обретался наверху.

Шаткая лестница, на деле оказавшаяся куда как крепкой. Балюстрада с остатками резных перил, верно, некогда позолоченных. Красная ковровая дорожка, на удивление яркая, чистая. Ей место в доме уездного шляхтича среднее руки, но никак не в разбойничьем притоне.

- По краюшку иди, - велела Яська, сама ступая осторожненько. – А то замызгаешь еще.

Помимо дорожки на втором этаже обнаружилась пара картин, доставшихся Шаману вместе с усадьбою, белесая искалеченная статуя, не то женщины, не то змеи, а может, и того, и другого.

Помнится, иные скульпторы большими затейниками были. Имелось и зеркало, впрочем, повернутое к стене и безбожно приколоченное к оной огромными гвоздями.

У зеркала Яська задержалась, чтобы ткнуть пальцем в ржавый, наполовину вылезший гвоздь.

- От холера! А я говорила, что надобно было энту пакость на болота вынести…

Зеркало зазвенело.

- И вынесу! Вот увидишь… не любит она меня, - это было сказано уже Себастьяну.