Хозяйка серых земель: Люди и нелюди

Пахло едой.

Сытно. Так, что Евдокия тотчас вспомнила, что давненько она не ела, а значит, голодна. И даже перспектива быть повешенною на аппетит никак не влияет.

- Ести хочешь? Чичас гляньма, тама оставалася… сення каша с мясом, Яська кабана подстрелила. Туточки знаешь, какие кабаны водятся? Не кабаны – монстры! Харя – во!

Казик развел руками.

- Глазищи – во! Затое смачные… мы тым годом на зиму сала насолили, так ели… ели… аж пока поперек горла не стало…

Он вел по узкому коридору и говорил… говорил… про кабанов и про мавок, про игош, что свили гнездо в старое башне и почти подрали некого Зузуту, да только тот не первый год на Серых землях… слова лились из Казика полноводною рекою, и Евдокия поневоле слушала.

Прислушивалась.

- Во, - Казик толкнул очередную дверь. – Проходь. Седай куда-нить, не гляди… Яська сказала, что ежели ее кто тронет, то яйцы самолично оборвет!

Это было сказано не Евдокии.

Она замерла на пороге, осматриваясь.

Зал.

Огромный зал со сводчатым потолком, с галереей вокруг, с окошками узенькими, будто бойницы.

Со старинным камином в половину стены, со столами широкими, с лавками… на лавках лежали люди, дремали явно, укрывшись, кто тулупом, кто просто шкурою. В камине горел огонь, который едва-едва разгонял мрак. Пахло все ж едой, аеще брагой, но не свежею, каковая имеет хлебный вкусный запах, а прокисшею, дрянною.

- Много воли, гляжу, Яська взяла, - произнес мрачного вида мужик. – Глядишь, этак и заместо Шамана станет…

Он был огромен и страшен, как бывает страшен медведь-шатун, дурной, косматый.

Он подходил неторопливою переваливающейся походочкой, всем видом своим показывая, что слушать Яську не намерен. И не спускал с Евдокии взгляда крохотных глазенок.

Лицо кривое, рубленное.

Зубы щербатые.

А ноздри и вовсе вырваны, и значится, не просто разбойник, каторжанин беглый, осужденный за особо тяжкие преступления. Случись с таким в городе встретиться, Евдокия бы полицию позвала, а тут…

- Не пугай бабу, Хлызень, - Казик подтолкнул Евдокию в бок.

– Ежели тебе чего не по нраву, то Шаману и скажи…

- Скажу… - ухмыльнулся каторжанин, и от улыбки его, от него самого пахнуло гнилью. – Скоро всем скажу, Казик… тем, которые слушать готовыя будут.

Он навис над Евдокией, вперившись в нее немигающим взглядом, и от него, от пустоты в этом взгляде, перехватило дыхание.

А Хлызень медленно облизал губы.