Внучка берендеева: Третий лишний

- Кто? – девка вынырнула из темноты, лядащая и хворая, судя по гнилостному духу, перебить который не могло и розовое, никак краденое, масло.

И вправду, кто?

Местечковая шлюха, что только глядится грозною?

Иль бессловесная, преданная служка Безликого?

- Меня ждут в Темном доме, - Еська разжал кулак, и в лунном свете блеснула серебрушка с обрезанным краем.

- Так уж и ждут? Повернись.

Он подчинился, хотя мог бы сломать девке руку.

Или нос.

Впрочем, нос ей уже ломали. Некрасивая. И не потому, что тоща и грязна. Нет.

Черты лица остренькие, глаза злые.

И клеймо на щеке горит.

Значит, не шлюха. Шлюх секут, да и то без особого старания. Клеймят убийц.

- Ждут, - повторил Еська, глядя в черные девкины глаза.

Сами по себе темны? Иль привыкла зелье дурное жевать? Если так, то плохо… зелье разум выедает.

- Страшно? – девка подвинулась ближе.

Нет, розами от нее пахло сильней, чем гнилью. И зубы целые. Редкость. На каторге таких от, наглых и бойких, учат… и зубы выбивают первым делом, чтоб не кусались.

Еська знает.

- Нет, - ответил он. – Говорить станем? Или поведешь?

Она схватила монетку с ладони, прикусила и сплюнула.

- Ничего… придет время, и сниму твою шкуру, - пообещала она, но ржавый обманчиво тупой нож от лица убрала.

Шальная.

Такие с малых лет Мораниной дорожкою идут. И пусть доводит она до петли, а все одно не отступятся, не свернут… но скажи – и вспыхнет сухою осеннею листвой.

Полоснет клинком, да не по лицу – по горлу метя.

Нет, страху Еська не испытывал – отбоялся свое, скорее уж девку было жаль.

Навряд ли Божиня возьмет и переменит ее путь, как некогда переменила собственный Еськин.

- Пошли, чего встал? – девка повернулась, вильнувши тощим задом. Одета она была срамно, в мужские порты, перетянутые на брюхе широким ремнем. Кафтан, явно шитый не по ней, болтался, что тряпье на пугале.

Светлой масти волосы перехвачены были грязною лентой.

- Чего выпялился? – она попятилась, привычно скрываясь в тени.

И не просто скрываясь.

Тень расползлась, раскрылась, принимая ее в свои объятья.

Надо же, а она с даром. И как не запечатали? Проглядели? Или не успели? Этакую на цепи не удержишь, или цепь перегрызет, или руку…

Еська шагнул за нею.

Туманная тропа легла под ноги. На ней пахло ветошью, старой спекшейся кровью, гноем и городскою сточною канавой. Кто и когда проложил эту тропу, Еська не знал, да и знать не хотел – иное знание вовсе лишнее. Он просто шеел за тенью, угловатой, сплетенной из дыма отгоревших костров. И сам был таким же.