Внучка берендеева: Третий лишний

И только тогда – все знают – подчинится туманная тропа, а маска заклятая сядет на лицо, оживет.

И значится, повстречались однажды прежний царь и нынешний на узенькой дорожке. С каждым была его удача. Только воровская оказалась чуточку удачливей, коль жив он, тот, кто давно уже утратил не только лицо, но и имя.

- …читаю плохо… а уж законы… у нас туточки свои законы. Сломали ему мизинчик, стало быть, чтоб не сильно шкуру портить. Может, не медвежья, но все боярская, дорогая… он и запел иначе. Про мамку-тятьку вспомнил… стал клясться, каяться… прощениев просить… вот я и подумал, а чем не жених? Щучка девка зубастая, возьмет хозяйствие в рученьки свои, глядишь, и этого от загулов удержит.

Кровиночка глядела под ноги.

И куда ее девать-то?

В Акадэмию тащить? Глядишь и не выгонят. Но дальше-то что?

…и лукавит Безликий. Читать он умел.

Любил.

Ему старьевщики книгами дань платили, знали, что, коль принесут чего интересного, то и прощены будут долги старые, а то и новые.

- Сговорилися. Повенчали их… оно-то свадебку и опосля устроить можно, так я рассудил. Ничего, если и другой раз повенчают, крепче будет… не было у меня веры этому охлызню. И не зря. Отпустил я деток с чистым сердцем, а наутре мне и бают, что эта дурища за ножа схватилася, прирезала дорогого муженька да в родным-то доме, не нашла другого места, чтоб без свидетелей. Дюжина ее видела… скрутили… хорошо, на месте голову не свернули… хотя зачем она ей, раз думать не умеет?

Девка плечом дернула и в кафтан завернулась по самые глаза.

Нет, Безликому перечить она не посмеет, а вот избавиться от нового мужа, как от прежнего избавилась – это запросто. И отныне придется Еське в полглаза спать.

Если не договориться.

А ведь постарел фартовый вор. Поблек.

Глаза цвет поутратили. Шкура… будто молью поеденая. Щеки красны, раздерты, из язв гной сочится. Рот синюшный… болен?

- Хочешь? – Безликий протянул маску.

А и вправду.

Взять маску.

И его, замученного, отпустить одним ударом. Еська откуда-то знал, что сие будет милосердием. Он, царь обиженных и убогих, единовластный владыка подземелий столичных, сильнее и быстрее, но сдержит силу, подставит горло чужому клинку.

И верно, так делали прочие.

И сам Еська… сколько продержится? Десять лет? Двадцать? Власть выедает душу.