Летняя практика

Крупные — с прозрачными крылышками, и поменьше, потоньше — с чёрными крыльями и тёмно-синим брюшком, красивые своей мрачной красотой. Заросли водокраса выглядели как следы кельпи на водной глади с вкраплениями беленьких цветов. Тут же расположились листы покрупнее от жёлтых кубышек. На них величаво восседали лягушки, молча раздувая свои горловые мешки, но пока не издавая ни звука — пение начнётся с заходом солнца, а пока они лишь подкреплялись мошкой. В зарослях рдеста, что почти полностью скрылся в воде, мелькали мальки.

Они бесстрашно подплывали к самой поверхности и, усиленно работая жабрами, поднимали головы вверх, словно что-то рассматривая по ту сторону водной глади. Где-то вдалеке раздался громкий всплеск — рыбы покрупнее охотятся. Их добыча летает у поверхности воды, иногда даже садится на тонкий лист, не боясь быть схваченной. А зря. В речных глубинах её всегда поджидают и молниеносным броском из засады выбрасывают тело вверх, сквозь тонкую водную плёнку, хватают ртом и сразу проглатывают. И нет шансов на спасенье.

— Меня ждёшь? — тихий голос, что раздался сбоку, со стороны камышей, заставил парня встрепенуться и вскочить на ноги.

— Я думал...

— Тс-с-с...— речная дева приложила тонкий пальчик к губам. — Не нужно. Я здесь. Я пришла. К тебе пришла. Думал, бросила? Глупенький. Как я могла?

Русалка подошла, и Ивасий осторожно, будто боясь, что девица рассыплется инеем, дотронулся до неё. Рубашка мокрая, просвечивает, холодная, а кожа у красавицы тёплая. Речная дева подняла на него глаза, улыбнулась виновато и тут же оказалась в объятьях крепких, трепетных.

Травник обнял, к себе прижал, не боясь, что сам намокнет, голову опустил, в волосы её густые, тиной и речной водой пахнущие, нос уткнул.

— Тише-тише. Всё хорошо... — успокаивала его ундина. — Я с тобой, мой любый. С тобой. И никуда-то от тебя теперь не денусь. Вместе мы. Навсегда. Гроза нас повенчала. Речной владыка поженит. Согласишься ли?

Ивасий лишь крепче к себе прижал и запах её вдохнул. Не хотелось ему говорить. Боялся он рук разомкнуть.

Боялся, что коль отпустит, то исчезнет русалка, истает, как сон, как дым. А этого ему не хотелось больше всего на свете.

— Моя ты, — вымолвил тихо.

— Твоя. Твоя, мой любый. Твоя и больше ничья, — ласково говорила красавица, осторожно поглаживая и перебирая волосы юноши одно рукой. — Согласен со мною идти?

— Да, — вымолвил и решился руки разнять, чтобы дать деве речной выбраться из объятий.

— Не бойся, не исчезну я. Пойдём со мной. Идём, мой любый.