По следам Одиссея

 

Он сразу стал маленьким и жалким щенком, который потерялся и заблудился в большом городе. Харон выронил весло и замер на месте, смотря немигающим взглядом вдаль. Стикс забурлил. Лодка заходила ходуном, накреняясь то одним бортом, то другим. Мы уцепились за лавки, чтобы не выпасть. И боялись, что течение подхватит и унесет нас.  Тут всё, что было вокруг, сильно тряхануло. Так вытряхивают грязный ковер. Вспышка ослепила нас. Следом за ней грохот, от которого можно было оглохнуть. Как будто тебя по голове огрели колотушкой.

Всё закружилось.

Зажмурили глаза, а когда открыли их, то увидели на берегу огромную одноосную колесницу, запряженную в квадригу лошадей. Это когда четыре лошади сразу. На колеснице гордо восседал владыка подземного царства сам Аид. Голова его была увенчана короной. Седые волосы свисали до самого пояса со сверкающей бронзовой пряжкой. Борода его была почти до колен. Видно, в подземном царстве не было хорошего парикмахера. Золотая пряжка горела на плече, удерживая его хитон.

Или как там он у них называется. Одним ударом кулака он мог превратить всех нас в мокрое пятно. С такими бы кулаками его на боксерский ринг. Был бы первой перчаткой мира. Сам Аид! Представляю, как Большой Василий сожалеет, что в его руках нет камеры.

В своих могучих руках он держал длинные широкие вожжи, которые красными лентами тянулись к мордам лошадей. Кони – настоящие гиганты-красавцы ни одного мгновения не могли устоять на месте. Переступали с ноги на ногу. Из-под подков вылетали искры.

Это было еще то зрелище. Как будто под ними зажгли бенгальские огни.  Они трясли своими длинными гривами, которые развевались и жили как бы собственной жизнью. Их мощные крупы блестели от пота. Видно, Аид хорошо их гнал. Кто-то из соглядатаев чертей сообщил ему о готовящемся побеге. И вот он здесь.

Взгляд Аида невозможно было выдержать. Он буквально прожигал до печенки, испепелял. Такое впечатление, что, если взглянешь в его глаза, то ослепнешь, потеряешь разум, а возможно, и саму жизнь.

Поэтому все опустили головы и со всех сил сдерживали себя. Даже Цербер поник всеми тремя головами, а хвост его превратился в безжизненный шнурок. Харон стоял в ладье с открытым ртом, борода его тряслась.

Мы застыли, мы перестали существовать, мы не жили в эти мгновения. И уже не боялись смерти. Это был даже не страх. Наверно, так чувствует себя песок под ступней идущего, трава, на которую наступают и приминают ее к земле. Но у них нет права голоса.