По следам Одиссея

Всё осознав, разумеется, я завопил что было мочи:

- Спасите! Помогите! Псина Леночку жрет! Не допустим зверского убийства. Скажем ему дружно «нет»!

Хотя в моем крике не было никакой необходимости, потому что перевопить Леночку я всё равно бы не смог. Никто, даже мой противник по сердечным делам Васька, не бросился на выручку. Хотя было ясно, что даже если мы навалились скопом, Цербер с тремя-то своими головами порвал бы нас как Бобик рукавичку. Но такое поведение моих партнеров давала мне возможность не чувствовать себя трусом и предателем.

В конце концов, чему быть, тому не миновать! Нужно смотреть трезво на жизнь. Даже более того, сознаюсь, в моей голове, да и скорей всего, не только в моей, в Васькиной уж точно, мелькнула мысль о том, что можно воспользоваться этим моментом. И пока чудовище пожирает Леночку, мы сможем оторваться от него. И может быть, даже спастись. Вот так откровенно я говорю обо всем, как Лев Николаевич Толстой в своей исповеди. И посыпаю голову пеплом. Ну, это фигурально. Вам, читатель, сейчас легко осуждать меня. Хотел бы посмотреть, как вы повели себя, оказавшись на моем месте.

И только Вергилий сохранял спокойствие. Он не сдвинулся с места. Лицо его даже было равнодушно. Он поднял руку, как это делали римские трибуны, когда хотели объявить вето, и проговорил:

- Не делай этого! Я же знаю, что ты не хочешь этого делать. А девочка эта ни в чем не виновата.

- Чего? – удивился Цербер. Хвост его задвигался быстрей. – Вергилий! О чем ты? Это моя работа.

- То, что ты хочешь сейчас сделать, не нужно делать.

Если ты проголодался, можешь полакомиться мной. Хотя вряд ли ты утолишь свой звериный аппетит. Я всего-навсего тень. 

Цербер покрутил лапой возле одной из голов. Хвост скользнул и замер возле его ног.

- Ты меня удивляешь, Вергилий! Вроде ты такой мудрый и проницательный человек, а говоришь такое! Как тебе могло только прийти это в голову. Эхе-хе-хе-хе! Не подобает тебе такого говорить. Ты хорошо знаешь правила Аида. Я же их верный страж.

Из всех трех пар его глаз покатились слезы крупные, как яблоко.

Это было неожиданно.

- Никто-то меня не любит! Не жалеет! Все считают меня распоследним злодеем. А я ведь всего-навсего собака. Пусть и большая и о трех головах! – хныкал он, как ребенок.

Признаюсь, мы растерялись. Что угодно. Но чтобы такое? Трудно было поверить, чтобы Цербер заплакал. И тем не менее это было так. Он размазывал слезы, бежавшие по мордам, всхлипывал и жаловался на свою несчастную долю.