Балор, сын Балора, или Подводные камни

— Тем более, что разум у вас взрослый и постоять за себя вы вполне можете. Даже постоять за других! У вас доброе и благородное сердце! Такая редкость в наше время!

Айджиан качнул тяжелой головой, соглашаясь. Сегодняшнее освобождение княжича вполне тянуло на «постоять за других», пусть остальные пункты виделись сомнительными. Глаз тянул и болел, как будто его вынимали ложкой, и молодой царь не удержался, зажмурился, закрыл половину лица рукой, позабыв, что на тыльной стороне так и сидит голожаберный.

— Болит? — голосочек Мигеля раздался совсем рядом с ухом, и Айджиан вздрогнул.

— Глаз, — прозвучало мучительно и суховато. — Правый. Недавно задели, не проходит.

Мигель деловито подтянулся по руке, соскользнул и завис перед лицом, ожидая, пока Айджиан отнимет ладонь.

— Так-так-так, мой юный друг, не упрямьтесь, я только посмотрю, — настойчиво заглянул в левый.

Айджиан со вздохом отнял ладонь, кое-как разлепил веки. Это было больно.

— Так-так, поглядим… Ох! Уф! Мой юный друг, кто-то очень сильно вас ненавидит! И как вы живы-то до сих пор?! — голожаберный почти приник к лицу, выглядывая что-то под нижним веком. — Надо вам срочно помочь! Не шевелитесь!

Айджиан и так не испытывал большого желания шевелиться. Когда он уставал, боль становилась сильнее, дергая глаз вовсе нещадно. Поэтому молодой владыка четырех океанов и морей без числа послушно замер на месте, как сидел.

— Никуда не годится, совершенно никуда не годится! — Мигель прилепился к лицу под глазом, направил через ближайший плавничок магию, вытягивая что-то чужеродное, но почти закрепившееся.

Айджиан скрипнул зубами — больше всего ощущения походили на присутствие у него в глазу уже упомянутой сегодня морской мыши, одновременно кололось, задевало ворсинками и мерзкой липкой ногой. Молодой фомор с силой сомкнул руки на краю крепкой стойки, отчего роговая пластина изменила форму, приподнимаясь вверх. Мигель на порчу имущества библиотеки отреагировал тоже необычно:

— Правильно, правильно, выпустите боль, а то будет только хуже! Не надо молчать, можете поругаться! — тянул голожаберный с силой и упорством настоящего врачевателя.

— Если я, ш-ш-ш, буду ругаться, — боль прорывалась шипением, прикосновение неведомой заразы к глазу становилось все противнее, Айджиану стало трудно молчать. Хотя до этого момента он считал молчание своим самым естественным состоянием. — Тебя может, ш-ш-ш, отнес-с-т-ти.