Постмортем

Да как ты смел! Посмотри, что ты наделал! Посмотри! Затащил меня сюда! Горе мне, горе! — Эрик явно работал на публику, видимо, подозревая, что за происходящим в камере следят. — Что же мне теперь делать? На что будут жить мои детки? Ты виноват, слышишь, мерзкий колдун! Твои тёмные чары околдовали меня и заставили нарушить закон!

— И ведь отсадили его от нас, ишь… — поддакивал синюшный. — Сдал всех, небось, с потрохами. Всё рассказал, везде закорючку поставил! — недалеко от камеры Тальфа упал смачный плевок, но пол стал от этого лишь чище.

— Доберёмся до тебя! Слышишь, щенок?! Доберёмся!

— Горе мне, горе… — продолжал на фоне причитать Эрик.

Мусорная куча всё ещё тряс чем-то в складках одежды и хихикал, остальные узники тоже голосили, но Тальфа куда сильнее беспокоило, что среди всех этих голосов он не слышал второго «племянника» барышника — с жутким шрамом. Похоже, тот предпочитал словам дело.

— Только попадись! Попадись!

Крик охранника: «А ну заткнулись!» не помог: заключённые продолжали бесноваться, кричать, угрожать и — в первое мгновение Тальф подумал, что ему показалось — грызть решётки.

Это не осталось безнаказанным: очень скоро в тёмный подвал протиснулись огромные жандармы с дубинками.

Преступники заскулили и отшатнулись назад, в темноту, стараясь спрятаться друг за друга, но слишком поздно: громилы открыли камеру, в три секунды уложили всех на пол и как следует отпинали тяжёлыми сапожищами.

Всё закончилось так же быстро, как и началось — жандармы исчезли, оставив после себя стонущих заключённых, душную смрадную темноту и Тальфа, который застыл, боясь привлечь к себе внимание.

— Щ-щенок, — просипел среди кряхтения и оханья знакомый голос. — Конец тебе. Конец, усёк?

Стоять без движения быстро надоело. Пришлось как-то устраиваться.

Тальф, которого колотил озноб от усталости и напряжения, хотел было присесть на солому, но быстро оставил эту задумку: та наполовину сгнила, а на вторую половину состояла из жирных лоснящихся блох размером с мышь.

Насекомые лениво ползали в ожидании нового блюда, поэтому молодой человек махнул на всё рукой, плюхнулся на пол и вытянул ноги, надеясь, что плотная ткань мантии не растворится при соприкосновении с коростой грязи.

Нужно было думать, но думать как раз не получалось: в голове туман, зубы стучат, сердце колотится так, что рёбра молят о пощаде, а кровь раскаляет тело своим бешеным бегом.

«Что делать? Что делать? Что делать?.. Позор. Какой позор!..