Царевич Горохов и Принц Лягух

Скотный лекарь воротился ко двору уже под утро, нагрузился лекарствами у знахаря что твой верблюд! Заходит в конюшню рано утром, козла проведать. Глядь, а конюх лежит плашмя на полу конюшни, возле конских яслей и еле дышит.

— Что случилось? — удивился лекарь. — Неужто тебя в кои-то веки своя лошадь лягнула?

— Хуже, — простонал конюх. — Если бы она меня лягнула, еще бы, может, и ладно. Стерпел бы как-нибудь...

— Укусила она тебя, что ли? — не унимается лекарь и уже свои трубки да клистиры вытаскивает. Конюха лечить, значит!

— Нет, — отвечает конюх, еле жив.

— Просто эта паршивая коняга дунула в трубку первой!

Тут уж и Андрюша не сдержался — хоть и абсолютно против желания, а пришлось-таки улыбнуться. Уж больно явственно представил он, как лошадь, надув щеки, дует в трубку прямо в рот конюху.

— Вот, видишь? — лукаво заметил Сидор. — А еще ругался, что у нас в Воронычем чувства юмора нет.

Что ж, пришлось признать свою ошибку. А Сидор назидательно молвил:

— Я же говорил про твоего кро-ко-ди-ла: молодец, успел первым.

Надо всегда успевать первым, Ондрейка, попомни мои слова.

— Ага... Как лошадь, — проворчал Горохов, все еще не сменив до конца былой гнев на милость.

— Что ж плохого быть лошадью? — разом посерьезнев, спросил козерог. — Ты разве что-нибудь против них имеешь?

Он задумчиво глядел на нашего царевича, и Горохов вдруг здорово струхнул. Они, конечно, сотоварищи и все такое прочее... А с другой стороны, от лошади до козла — один шаг на эволюционной лестнице. Сидор же при всей его покладистости и лукавстве — существо довольно-таки обидчивое.

Потому как потомок гордого рода горных козлов-ибексов, и в случае чего. с ним шутки плохи. Давешняя сцена на лесной поляне красноречиво свидетельствовала, каких страшных делов может натворить обладатель таких Рогов и Копыт! Особенно если его разозлить как следует.

И чтобы как-то смягчить ситуацию и ослабить разомповисшее в воздухе политическое напряжение, Горохов пробормотал:

— Да нет, ничего плохого быть лошадью.

И уже почти что в приступе самоуничижения покладисто добавил:

— Вот мы, люди, вообще от обезьяны произошли.

После чего у пруда воцарилось кромешное молчание. Прямо-таки мертвая тишина повисла над бережком, даже юркие фиолетовые стрекозы лютки и стрекозы испуганно разлетелись в разные стороны.

Первым молчание нарушил Сидор.

— Это что, правда? — трагическим тоном проблеял он. — Ваши предки — самые что ни на есть... обезьяны?

— Абсолютная правда, — пожал плечами Горохов.